Сайт -Мы победили-
Цена победы >> Список статей >> Читать

Василий  Песков

 

НАРОДНЫЙ   МАРШАЛ

 

(из  книги  «Война  и  люди», стр.  27,  всего  стр.  -  271)

 

Серия  «Ратная  слава»

 

Воронеж

Центрально-Чернозёмное  книжное  издательство

1989

 

Редакционная  коллегия:

 

А.М. Абрамов,  В.М. Акаткин,  В.В. Будаков,  Ю.Д. Гончаров, 

Е. А. Исаев,  Е.Г.  Новичихин,  Е. И. Носов,  В.М. Попов,

П.В. Сысоев,  А.Н. Свиридов,  В.И.  Хрипунков, В.М. Чекиров

 

Редактор  серии  Т.Т. Давыденко

 

ISBN  5-74580052-6

Тираж  50000  экз.  Цена  80  коп.

 

 

 

            С маршалом Георгием Константиновичем Жуковым я встречался не один раз. Начало всему положила пер­вая встреча 27 апреля 1970 года. Приближалась 25-я годовщина Победы. Очень хотелось поговорить с од­ним из главных ее творцов. Но существовали сложно­сти. Имя маршала было в тени. В юбилейные даты Жукова вспоминали, но с какой-то странной осторож­ностью, дозированной осмотрительностью. В то же вре­мя вышла и пользовалась громадным успехом книга его мемуаров. В те дни меня к Жукову влек обострен­ный человеческий интерес и в немалой степени ощуще­ние попранной справедливости. Одним словом, ко дню 25-летия Победы хотелось поговорить именно с Жу­ковым.

С благодарностью вспоминаю Вадима Комолова. В прошлом журналист «Комсомольской правды», он много сделал, работая в издательстве АПН, чтобы кни­га Георгия Константиновича «Воспоминания и раз­мышления» увидела свет при жизни маршала. Я по­просил Вадима: нельзя ли познакомиться с Жуко­вым?

И вот 27 апреля 1970 года мы едем на подмосков­ную дачу. Лесное, уютное, тихое место с двухэтаж­ным домиком за оградой. С большим волнением пере­ступал я порог. Все хотелось запомнить, заметить... Позже я несколько раз бывал в этом доме. Но и те­перь ощущаю волнение той первой встречи.

Из глубины большой залы вышел, помню, опира­ясь на палочку, седой уже, подкошенный временем че­ловек. Приветливо поздоровался, посмотрел вниматель­ным взглядом, предложил чаю.

Знакомясь, говорили о новостях, о погоде, о насту­пающем празднике. Минут через десять-пятнадцать перешли к делу. Я сказал, что газета для нашей бе­седы готова предоставить целую полосу, что все, чего мы коснемся, будет показано до публикации маршалу. Жуков кивнул. Часть вопросов в письменном виде я передал ему ранее, на другую половину вопросов он отвечал в ходе живой беседы. Я пользовался только блокнотом и очень жалею об этом. Магнитная запись сохранила бы голос дорогого нам человека, его мане­ру говорить, мыслить.
            Беседовали часа три. Я спрашивал, Жуков отвечал, иногда уточняя вопрос. В одном месте, помню, он вдруг поднял брови: «Василий Михайлович, но это во­прос для ротного командира...» Я возразил: «Мы хо­тим показать вас не только маршалом, но и челове­ком».

После беседы фотографировались. Жуков подарил на память мне книгу, показал только что полученное издание ее из Парижа. Уезжали мы уже в тем­ноте.

Запись беседы мы решили показать Георгию Константиновичу не отпечатанной, как принято, на машин­ке,  а уже набранной в типографии и сверстанной в га­зетную полосу с фотографией, заголовком. Взглянув на оттиск, Жуков сдержанно улыбнулся: «Вот так и напечатаете?..» —  «Да, с вашими поправками, Геор­гий Константинович». Жуков, помню, неторопливо надел очки и стал читать, не присаживаясь. Потом, по­просив подождать, поднялся на второй этаж. По не­крутой деревянной лестнице он шел, держа перед со­бой газетный лист, и читал.

Минут через сорок опять заскрипели ступеньки. По лицу Жукова мы поняли: возражений нет. Действитель­но, в набранном тексте было сделано две поправки  — в одном месте поставлена запятая, а в самом начале Жуков точнее сформулировал мысль о том, что Ста­лин, вопреки множеству сведений — «война на поро­ге», упорно надеялся оттянуть, отодвинуть войну.

Успех публикации в «Комсомольской правде» был громадным. Газету, помню, читали вслух в домах,  во  дворах. Редакция получила множество откликов. Ты­сячи писем получил и сам маршал. По ним он почув­ствовал: народ, страна его помнит, относится к нему с огромным, искренним уважением, понимает роль Жу­кова в войне и место его в истории.

Позднее я виделся с Георгием Константиновичем при разных обстоятельствах. Он звонил, например: «У меня в гостях товарищи из Монголии. Приезжай и не забудь фотокамеру»...

Из бесед о войне и событиях тех лет считаю дол­гом привести ответ Жукова на вопрос: как он отно­сится к словам «Сталин руководил войной по глобу­су»? Ответ был таким: «Чепуха. Сталин так войну понимал, что даже я иногда склонял перед ним голову.  И если в первую половину войны он, случалось, бы­вал растерянным, делал ошибки, то вторую половину войны он полностью соответствовал тому, что требо­вала обстановка от его ответственной роли Верховно­го Главнокомандующего». Это взвешенные слова. При­стально вглядываясь в историю, мы должны трезво и непредвзято все в ней оценивать, иначе «качели» суж­дений на каждом новом этапе осмысливания прожито­го будут кидать нас из крайности в крайность. Неми­лость после войны, первую немилость, Жуков испытал со стороны Сталина. Обиду он, разумеется, помнил, тем объективней и значительней его слова.

После смерти жены Георгий Константинович почув­ствовал: дни его сочтены. В последнюю встречу он пря­мо сказал об этом: «Все. Надо готовиться. Пистолет, саблю, бурку отдал в музеи. Возьми что-либо себе на память». Я стал отказываться. Жуков повел меня в закуток, где хранились его рыболовные принадлежно­сти. «Бери вот это...». Как дорогая реликвия, хранит­ся у меня жестяная зеленого цвета коробка с крючка­ми и блеснами. Одна из блесен из пряжки солдатско­го ремня сделана самим маршалом...

После смерти Жукова я еще несколько раз писал о нем, обращаясь к его семейному архиву и к людям, знавшим Георгия Константиновича по войне. Несколь­ко очерков публикуются здесь вместе с самой первой беседой.

 

 

О НАШЕЙ ПОБЕДЕ

 

Беседа с Маршалом Советского Союза Г. К. Жуковым

 

 

Вопрос. Георгий Константинович, прошло двадцать пять лет со дня окончания войны с фашизмом. Что бы вы сказали о значении нашей Победы молодым людям сегодня?

 

Ответ. Чтобы понять значение нашей Победы, надо хорошо представить, что нам угрожало. А под угрозу было поставлено все: земля, на которой мы живем, — фашисты ее хотели отнять; наш общественный строй — для фашистов он был главным препятствием к дости­жению мирового господства; поставлено под угрозу было существование народов нашей страны. По плану фа­шистов население занятых территорий подлежало унич­тожению или превращению в рабочую силу нацистской империи.

Мы схватились с фашизмом, когда почти вся Ев­ропа была им повержена. Мы оставались для многих людей и наций последней надеждой. Мир затаил ды­хание в 1941 году: выстоим мы или фашисты и тут возьмут верх? Для нас самих эта схватка была вели­чайшим испытанием. Проверялись жизнеспособность на­шей социальной системы, нашей коммунистической мо­рали, сила нашей экономики, единство наций — сло­вом, все, что построено было после 1917 года.

Мы победили. Армия наша не только смела захват­чиков со своей земли, но и освободила от фашизма Европу. Колоссально вырос в мире авторитет нашего государства. У миллионов людей на Земле укрепилась вера в социалистический строй. Вот что значила наша Победа.

 

В. Георгий Константинович, всякий раз, вспоминая войну, мы неизбежно возвращаемся к ее началу. Вы были начальником Генерального штаба. Что вы знали о приближении войны? Каким для вас было утро 22  июня?

 

О. О подготовке Германии к войне с нами к сере­дине июня скопилось довольно много сведений. Разу­меется, обо всем этом докладывалось Сталину, но он относился к этим сведениям с преувеличенной осто­рожностью.

21 июня мне позвонили из Киевского округа: «К по­граничникам явился перебежчик — немецкий фельдфе­бель. Он утверждает, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления и что война начнется утром 22 июня». Мы с маршалом Тимошенко и гене­рал-лейтенантом Ватутиным немедленно поехали к Ста­лину с целью убедить его в необходимости приведения войск в боевую готовность. Он был озабочен.

— А может, перебежчика нам подбросили, чтобы спровоцировать столкновение?..

Приказ о приведении армии в боевую готовность был передан войскам в ночь на 22 июня. Работникам Генштаба и Наркомата обороны в эту ночь было приказано оставаться на своих местах. Все время шли непрерывные переговоры по телефону с командующими округов. В 12 часов ночи из Киевского округа сообщи­ли,  что в наших частях появился еще один немецкий солдат. Он переплыл реку и сообщил: «В четыре часа немецкие войска перейдут в наступление...»

В 3 часа 17 минут позвонил командующий Черно­морским флотом: «Со стороны моря подходит большое количество неизвестных самолетов...»

Война... Я немедленно позвонил Сталину, доложил обстановку и попросил разрешения начать ответные боевые действия. Он долго не отвечал. Наконец ска­зал: «Приезжайте в Кремль...»

В 4 часа 30 минут мы с Тимошенко вошли в каби­нет Сталина. Там уже были все члены Политбюро. Ста­лин, бледный, сидел за столом с нераскуренной труб­кой. Он сказал: «Надо позвонить в германское посоль­ство...» В посольстве ответили, что посол граф фон Шуленберг просит принять его для срочного сообще­ния...

 

В. Итак, приближение войны чувствовалось. В чем же причина промедления с приведением страны в бое­вую готовность?

 

О. Одна из важных причин состоит в том, что Ста­лин был убежден: войну удастся оттянуть, удастся за­кончить перестройку и оснащение армии. Он опасал­ся, что наши действия будут предлогом для нападе­ния.

Судить о моменте, сложившемся перед войной, на­до с учетом сложной международной обстановки того времени. Многое было неясным. Англия и Франция вели двойную игру. Они всеми силами толкали Гитле­ра на восток. Опасаться разного рода провокаций были все основания. Но, конечно, осторожность оказалась чрезмерной. И мы, военные, вероятно, не все сделали, чтобы убедить Сталина в неизбежности близкого столк­новения. Вообще есть глубокие объективные причины, предопределившие затяжной характер войны с огром­ными    для   нас  жертвами,    с  огромным   напряжением.

 

В. Каковы же эти причины?

 


О. Двумя словами тут не ответишь. Многое объясняет историческая неизбежность ситуации.

Сейчас, оглядываясь назад и тщательно все взвешивая, я твердо могу сказать: дело обороны страны в своих основных, главных чертах велось правильно. На протяжении многих лет в экономическом и социальном отношении делалось все или почти все, что возможно. А в период с 1939-го и до половины 1941 года  народом и партией были приложены особые усилия  для укрепления обороны, потребовавшей всех сил и средств.

Я вспоминаю те годы и поражаюсь, как много мы сделали. Развитая индустрия, колхозный строй, всеобщая грамотность, единство наций, высочайший патри­отизм народа, руководство партии, готовой слить воедино фронт и тыл.

Это была великолепная основа обороноспособности гигантской страны. Но история отвела слишком небольшой отрезок мирного времени для того, чтобы все поставить на свое место. Многое мы начали правильно,  но далеко не все успели завершить.

И в собственно военном отношении делалось много. После гражданской войны мы не имели заводов, производящих танки, самолеты, средства связи. Война началась в момент коренной перестройки армии. Мы получили новейшее оружие. Но прославленные «катюши», танк Т-34, самолет-штурмовик и многое другое только-только осваивались. Перестраивалась и си­стема обучения армии. Гитлер знал это и очень спешил...

А теперь давайте посмотрим на нашего противника. Немецкая армия была к этому времени намного лучше  оснащена, лучше отмобилизована, чем наша, имела военный опыт, была опьянена победами. Боеспособность  немецких солдат, их воспитание и выучка во всех родах  войск были  высокими,  но особенно хорошо  были подготовлены к войне танковые и авиационные части. Все  это важно знать, чтобы иметь представление, с какой  силой столкнулась наша армия.

Внезапность удара, конечно, тоже имела большое значение. В руки фашистской армии сразу попала стратегическая инициатива, и вырвать ее было очень и очень  непросто.

Но при всех видимых победах отлаженная фашистская  машина войны забуксовала. В гитлеровских шта­бах сразу это почувствовали. Вот что писал, например, генерал Курт Типпельскирх:

«Русские держались с неожиданной твердостью и упорством, даже когда их обходили и окружали. Этим они выигрывали время и стягивали для контрударов из глубины страны все новые резервы, которые к тому же были сильнее, чем это предполагалось... Противник показал совершенно невероятную способность к сопро­тивлению...»

Трезво сказано? Трезво и точно.

 

В. Верховное командование направляло вас на са­мые напряженные и ответственные участки войны. Ка­кие сражения в этой связи вы могли бы назвать?

 

О. Оборона Ленинграда. Битва за Москву. Сталин­градское сражение. Битва на Курской дуге. Белорусская операция в 1944 году. И конечно, сражение за Берлин. Этими операциями я или руководил, или по поручению Ставки совместно с командующими фронтами занимал­ся их подготовкой.

 

В. Какое из этих сражений вам больше всего за­помнилось?

 

О. Этот вопрос задают мне часто, и я всегда оди­наково отвечаю: битва за Москву. Это был ответствен­нейший момент войны. Я принял командование фронтом в дни, когда фронт находился, по существу, в приго­родах Москвы. Из Кремля до штаба фронта в Перхушкове мы доезжали на машине за час. Теперь даже трудно представить, как это близко. Бои шли в местах, куда теперь молодые москвичи ездят зимой на лыжах, а осенью за грибами...

Это были дни величайшего испытания. Опасность, нависшая над столицей, была велика. Пришлось эвакуи­ровать в Сибирь и за Волгу важнейшие заводы, неко­торые государственные учреждения, дипломатический корпус. Но в городе осталось руководство партии, ос­тался Государственный Комитет Обороны, Ставка Вер­ховного Главнокомандования. На защиту Москвы вста­ли все, кто мог держать винтовку, лопату, кто мог сто­ять у станков, производивших боеприпасы.

Не помню, какого точно числа в штаб фронта по­звонил Сталин:

—  Вы уверены, что мы удержим Москву? Я спрашиваю это с болью в душе.  Говорите честно, как ком­мунист.

Я ответил:

—  Москву удержим... На каждом из защитников Москвы лежала в те дни  историческая ответственность.

Величие подвига под Москвой состоит в том, что си­лой мы немцев не превосходили. На столицу фашисты нацелили главный удар, сюда были брошены лучшие, отборные части. Нам важно было выстоять до подхода резервов, которые спешно перебрасывались с востока. Мы шли тогда на риск. На востоке у нас был тоже опасный сосед — Япония. Но иного выхода не бы­ло. Особенно остро мы чувствовали нехватку танков и боеприпасов. Теперь трудно поверить, но в конце бо­ев под Москвой была установлена норма снарядов: один-два выстрела на орудие в сутки.

 

В.  Известно, как тяжела война. Скажите,  Георгий Константинович, насколько физически трудна была об­становка лично для вас как командующего фронтом в  битве за Москву?

 

О. Я отвечу так же, как в 45-м году отвечал Эйзен­хауэру. Битва за Москву была одинаково тяжела как для солдата, так и для командующего. В период самых ожесточенных боев (с 16 ноября до 8 декабря) мне при­ходилось спать не более двух часов в сутки. Чтобы как-то поддержать силы и способность работать, надо было делать короткие, но частые физические упражнения, пить крепкий кофе, иногда пробежать пятнадцать-двадцать минут на лыжах. Когда в сражении наступил перелом, я так крепко заснул, что меня не могли разбудить. Два раза звонил Сталин, ему отвечали: «Жуков спит, не можем его добудиться».

 

В. Переломный момент войны — Сталинград. Как рождался замысел этой знаменательной операции?

 

О. Замысел окружения армии Паулюса возник в ре­зультате  сложившейся   обстановки  осенью  42-го  года.  Сталинград стал  местом ожесточеннейшей битвы.   По моему мнению, сравнить ее можно лишь с битвой за  Москву.

Героическая стойкость нашей армии позволила под­тянуть к Волге накопленные резервы, и удар по не­мецкой группировке в этом районе назрел. К этому вре­мени наши командные кадры прошли суровую школу войны, многому научились. Среди них выявились та­лантливые люди. Очень возможно, что идея «котла» приходила в голову многим. Фактически же дело обсто­яло так.

При обсуждении в Ставке плана контрнаступления мы с Александром Михайловичем Василевским обрати­ли внимание Верховного на возможность окружения немцев под Сталинградом. Это резко изменило бы стра­тегическую обстановку в нашу пользу. Сталин все вни­мательно выслушал и спросил: «А хватит ли сил?»

Через несколько дней после произведенных расчетов было доказано, что это лучший способ закончить бит­ву под Сталинградом. Замысел немедленно начал осу­ществляться: подтягивались резервы, перемещались ог­ромные силы трех фронтов, разведка добывала важней­шие сведения о противнике. Всей этой работой руко­водили Ставка и Генеральный штаб.

 

В. Во время битвы под Сталинградом вам приходи­лось бывать в тех местах?

 

О. С прорывом немцев на Волгу я был назначен за­местителем Верховного Главнокомандующего и сразу (29 августа 1942 года) получил приказ вылететь в штаб Сталинградского фронта. Как представитель Ставки уча­ствовал в подготовке контрнаступления. Это требовало присутствия то в штабах наших армий под Сталингра­дом, то в Ставке в Москве...

 

В. После Сталинградской битвы заметны были ка­чественные изменения в армии?

 

О. Конечно. После Сталинграда армия стала как закаленный клинок, способный сокрушить любую силу. Сражение на Курской дуге это великолепно подтвер­дило.

 

В. Объясните, пожалуйста, смысл двух этих слов — «Курская дуга». Не все знают, что это значит.

 

О. Слова эти вошли в обиход с лета 43-го года, когда фронт стабилизировался и в районе Курска образовался дугообразный выступ нашего фронта, подобный  тому, как у немцев образовался выступ в сторону Волги у Сталинграда.

 

В. Чем отличалось сражение под Курском от всех  предыдущих?

 

О. Я   бы  так  сказал:    преднамеренностью. Обе  стороны заранее и длительное время готовились  к сражению. Немцы полагали, что мы не догадываемся  об их плане. Они ошиблись. После тщательного анализа стратегической обстановки и многих данных, добытых фронтовой и агентурной разведками, мы пришли к единодушному мнению: на Курской дуге немцы хотят взять реванш за сталинградское поражение. Но, разга­дав планы немецкого командования, мы не уклонились от места, выбранного им для сражения. Некоторые раз­ногласия у нас были только по одному пункту: оборо­няться или, выбрав время, нанести упреждающий удар? Тщательно все обсудив, решили, что прочная, глубокая  (до   300  километров)     оборона    выгоднее.    Обескро­вить врага   и потом   всеми силами перейти   в наступ­ление.

Пятьдесят дней длилось сражение. За всю историю  войн это, несомненно, была самая крупная битва. На курских и орловских полях остались горы обожженно­го, исковерканного металла. Немцы потеряли тут око­ло 1500 танков. Наши потери тоже были немалыми. Но мы одержали победу.

 

В. Георгий   Константинович,   расскажите,   пожалуйста, о Ставке Верховного Главнокомандования, об ат­мосфере работы Ставки.

 

О. Ставка... Это был мозговой центр войны. Солдат видел маленький участок фронта и на нем вершил свое ратное дело. Ставка видела все в целом. Слово, произ­несенное  в   Ставке,  приводило  в  движение  огромные  армии. Нетрудно понять, как велика должна была быть  мудрость любого решения, принятого в Ставке.

По мере надобности в Ставку вызывались команду­ющие фронтами. Все крупные операции разрабатыва­лись с их участием. В свою очередь, Ставка посылала своих представителей, облеченных высшими полномо­чиями, на решающие участки войны. Таким обра­зом Ставка максимально приближала себя к фрон­там.

Последнее слово в Ставке было, конечно, за Вер­ховным Главнокомандующим.

Приказы и распоряжения Верховного Главнокоман­дующего разрабатывались и принимались обычно в ра­бочем кабинете Сталина. В комнате по соседству стоял большой глобус и висели карты мира. В другой комна­те стояли аппараты для связи с фронтами.

В Ставке часто бывали члены Государственного Ко­митета Обороны, руководители Генерального штаба, на­чальник тыла. Часто в Ставку приглашались конструк­торы самолетов, танков и артиллерии, командующие фронтами.

Доклад в Ставке для каждого был делом очень от­ветственным. Сталин не терпел приблизительных и осо­бенно преувеличенных данных, требовал предельной яс­ности. Со всеми он был одинаково строг. Но умел вни­мательно слушать, когда ему докладывали со знанием дела.

Почти всегда я видел Сталина спокойным и рассу­дительным. Но иногда он впадал в раздражение. В такие  минуты объективность ему изменяла. Не много я знал людей, которые могли бы выдержать гнев Стали­на и возражать ему. Но за долгие годы я убедился: Сталин вовсе не был человеком, с которым нельзя было  спорить или даже твердо стоять на своем.

 

В.  Говорил ли с вами когда-нибудь Сталин о лич­ности Гитлера?

 

О.  Я  помню  один   разговор.   Это   было   ночью  под  1  мая  1945 года. Я позвонил  Верховному из-под Бер­лина    и  сказал,   что   Гитлер   покончил   самоубийством. Сталин ответил:

-  Доигрался,  подлец.  Жаль, что не удалось взять  его  живым...

 


В. Георгий Константинович, как вы ощущали руко­водящую роль партии в войне?

 

О. Войну мы не сумели бы выиграть, и судьба на­шей Родины могла бы сложиться иначе, если бы не было у нас цементирующей силы — партии. Все самое  трудное, самое ответственное в войне в первую очередь  ложилось на плечи коммунистов. А работа в тылу, ор­ганизация промышленности! Я не могу без восхищения  говорить об этой грандиозной работе, проделанной в самые трудные дни. За короткое время — с июня  по ноябрь 41-го года — более полутора тысяч пред­приятий с территории, которой угрожала оккупация, были передвинуты на восток и вновь возвращены к; жизни.

Нынешняя молодежь знает, что такое стройки и большие заводы. Так вот представьте, что авиационный завод в какие-нибудь месяц-два перевозился и начи­нал давать продукцию на новом месте. День и ночь шли эшелоны с оборудованием на восток. День и ночь с востока страны шли эшелоны с оружием и войсками. Весь этот гигантский кругооборот происходил с вели­чайшим напряжением сил, массой неурядиц, неразбери­хи и столкновений, но совершался он безостановочно, все нарастая, подчиняясь руководящей и организующей силе.

И это только одно звено в ряде бесчисленных во­енных забот, которые партия взяла на свои плечи. Я горжусь, что вырос в этой партии.

 

В. Всякая война неизбежно бывает войной умов. Что вы скажете в этом смысле о своих противниках в немецких штабах? Планируя операцию, учитывали вы характер военного мышления какой-либо конкретной личности?

 

О. Знали немцы почерк наших командующих или нет, мне неизвестно. Что касается нас, то в начальный период войны о таких тонкостях речь идти не могла. На втором этапе войны соотношение уровней военного искусства противостоящих сторон начало выравнивать­ся. А когда наши войска приобрели надлежащий опыт и советское командование получило в свое распоря­жение  нужное количество сил и средств, оно намного  превзошло  немецкое  командование,  особенно  в  реше­нии стратегических задач.

Учитывали мы, планируя очередную операцию, кон­кретную личность противника? Это трудно принимать  в  расчет, потому что любую операцию готовит не один человек. Но, конечно, мы знали, что, например, Манштейн — человек смелый, решительный, Модель — рас­четливый, а Кейтель — авантюрист. К концу войны об­щий уровень стратегического искусства в немецкой ар­мии резко упал. Часто стало случаться: ждешь от про­тивника сильного, выгодного для него хода, а он дела­ет самый слабый.

Если же говорить вообще о нашем противнике в минувшей войне, то я не могу присоединиться к тем, кто считает оперативно-стратегическое и тактическое искусство германских вооруженных сил неполноценным. Мы имели дело с сильным противником.

 

В. Георгий Константинович, вопрос невоенного ха­рактера. Какие из человеческих чувств, по-вашему, силь­нее всего пробудила в людях война?

 

О. Ни одно из человеческих чувств на войне не за­тухало.

Особо я сказал бы об очень обострившемся во вре­мя войны чувстве любви к Отечеству. Это чувство, есте­ственное для каждого человека, глубокими корнями уходит  в  историю  наших  народов.  И  вполне  понятно,  в  суровый час мы вспомнили все, чем  Родина  наша законно может гордиться. Вспомнили имена великих лю­дей России, великие деяния  и  ратные подвиги  прошлого.

 

             В.  Какие обращенные к сердцу народа государст­венные акты, вы считаете, имели особое значение?

 

 О.  Я   назвал   бы  три   момента,  ставших,  по-моему, символами трех этапов войны:

 речь  Сталина  3   июля 1941 года, когда народу была  сказана  правда  о нависшей  над нашей  страной опасности;

 парад  в  Москве 7 ноября 1941 года, который вселил  уверенность:  несмотря на все трудности и неудачи, мы  выстоим;


 первый салют в Москве в честь освобождения Ор­ла и Белгорода 5 августа 1943 года. До Берлина было  еще далеко, но в этих огнях была видна уже окончательная победа.

 

В. Для многих в мире осталось загадкой: как удалось сдержать гнев и мщение, когда наши солдаты, изгнав врага со своей земли, вступили на его территорию?

 

О. Честно говоря, когда шла война, все мы, и я в том числе, были полны решимости воздать сполна фашистам за их бесчинства на нашей земле. Имели мы  право на святое мщение? Конечно. Но мы сдержали  свой гнев. Наши идеологические убеждения, интерна­циональные чувства не позволили отдаться слепой мести. Огромную роль сыграли тут воспитательная работа в армии, проведенная коммунистами, и великодушие, свойственное нашему народу.

 

В. Ваше мнение о помощи союзников?

 

О. Эту помощь не надо сбрасывать со счетов. Она, безусловно, сыграла свою роль. Из Англии и Америки мы получали порох, высокооктановый бензин, сталь не­которых марок, паровозы, самолеты, автомобили, про­довольствие. Но это была лишь очень небольшая часть всего, что требовала война.

 

В. Какие качества вы более всего цените в солдате?

 

О. Смелость. Преданность Родине.

 

В. Георгий Константинович, важно услышать от вас отцовское слово, обращенное к молодежи.

 

О. Я считаю, что молодежь принесла главную жерт­ву войне. Сколько прекрасных молодых людей мы по­теряли! Сколько матерей не дождались с войны детей! С командного пункта я много раз видел, как молодые солдаты поднимались в атаку. Это страшная минута: подняться в рост, когда смертоносным металлом про­низан воздух. И они поднимались. Многие из них толь­ко-только узнали вкус жизни. Девятнадцать-двадцать лет — лучший возраст в обычной человеческой жизни.  Все впереди…  А для них очень часто впереди был толь­ко немецкий блиндаж, извергавший пулеметный огонь.

На Висле, я помню, увидел плачущего солдата. Ока­залось, солдат рассказывал о своем друге, только что погибшем молодом лейтенанте... Дорогой ценой доста­лась нам мирная тишина, возможность учиться, рабо­тать, ездить куда захочется. Мы, люди старшего поко­ления, этого не забудем. Важно, чтобы и молодые не забывали.

Еще я хотел бы сказать молодым людям: охотники до нашей земли и наших завоеваний по-прежнему есть и, думаю, долго еще не переведутся. И потому в лю­бой момент надо быть готовым к суровому часу.

Какими я хотел бы видеть нынешних молодых за­щитников Родины? Знающими и выносливыми. Армия сейчас оснащена сложнейшей техникой. Изучить ее, ко­нечно, труднее, чем в годы моей молодости научиться управлять конем и владеть шашкой. Но каждое время ставит перед солдатом свои задачи. К минувшей войне ваши ровесники мастерски овладели танками и самоле­тами. Нынешняя техника тоже по силам молодым, цеп­ким умам. Учитесь! Знайте, что наши враги не сидят сложа руки.

И еще я хотел бы сказать, что при всех знаниях солдату обязательно нужны крепость духа и крепость здоровья. Приучайте себя к выносливости. Учитесь пла­вать, бегайте, ходите в походы. Имейте в виду, при всей сложности нынешней техники в любой схватке по­беждать будут сильные, закаленные люди.

 

В. В вашем доме есть какие-нибудь предметы, до­рогие вам как память о военных годах?

 

О. Много было всего. Отдал в музеи. В Историческом  музее  взяли недавно три мои шашки и бурку. В  Музей Вооруженных Сил только что отдал пистолет...

 

В.  Война  длилась 1418 дней. Какой из этих дней был  для  вас   самым   тревожным,   самым  тяжелым,   самым счастливым?

 

            О.  Пожалуй,  самым  тревожным  был  день  накануне  войны,  21  июня  1941  года.  Очень тяжелыми были  несколько дней в ноябре 41-го года под Москвой. Са-


мым счастливым, конечно, был день, когда я от имени  армии и нашего народа в пригороде Берлина Карлсхорсте   принимал капитуляцию фашистской  Германии

 

В. Георгий Константинович, а теперь два слова  о  самом ярком, самом памятном моменте войны.

 

О. Это,   пожалуй,   начало  штурма   Берлина...

Заключительная атака войны была тщательно подготовлена. На берегу Одера мы сосредоточили огромную ударную силу, одних снарядов подвезено было расчетом на миллион выстрелов в первый день штурма. Чтобы сразу ошеломить немецкую оборону, штурм  решено было начать ночью с применением мощных прожекторов.

И вот наступила эта знаменитая ночь на 16 апреля.  Никто не спал. Я с нетерпением поглядывал на часы.  Казалось, стрелки застыли. За три минуты до начала  огня мы вышли из землянки на наблюдательный пункт.  До конца дней буду помнить приодерскую землю, подернутую  весенним  туманом.   Ровно  в  пять  часов  все началось...  Ударили  «катюши», заработали двадцать с лишним тысяч орудий, послышался гул сотен бомбар­дировщиков... А через тридцать  минут жестокой  бом­бардировки  вспыхнули сто сорок зенитных прожекторов, расположенных   цепью     через   каждые  двести   метров. Море света обрушилось на противника, ослепляя его, выхватывая из темноты объекты для атаки нашей пехо­ты и танков. Картина боя была огромной, впечатляю­щей  силы. За  всю свою жизнь я  не испытал  равного ощущения...

И еще был момент, когда в Берлине над рейхстагом в дыму я увидел, как трепещет красное полотнище. Я не сентиментальный человек, но у меня к горлу под­ступил комок от волнения.

 

В. Как долго вы работали над своей книгой «Вос­поминания и размышления»?

 

О. Почти десять лет.

 

В. Ваша книга вызвала большой интерес у читате­лей. Что вам известно об этом?

 

О. Я получил тысячи дружеских писем. Очень хоро­шие письма и от бывших солдат, и от тех, кто знает войну по нашим рассказам. Жалко, что не имею воз­можности всем ответить. Напишите, если можно, в га­зете о моей сердечной благодарности всем, кто от­кликнулся.

 

В. Чем вы любите заниматься на отдыхе?

 

О. Я страстный охотник и рыболов.

 

В. Георгий Константинович, сейчас, пожалуй, самый подходящий момент передать вам дружеский подарок моих товарищей, журналистов «Комсомольской прав­ды». Это пластинки. В одной коробке — пластинки с голосами птиц Подмосковья. В другой — песни времен войны. Не могли бы вы к этому случаю назвать не­сколько своих любимых песен?

 

О. Мои вкусы, я думаю, не расходятся со вкусами многих людей: «Вставай, страна огромная...», «До­роги», «Соловьи»... Это бессмертные песни! А по­чему? Потому что в них отразилась большая душа на­рода.

 

В. Какой народ, по вашему мнению, принес наиболь­шую жертву в войне?

 

О. Война от всех народов мира потребовала много жертв. Я счастлив, что родился русским человеком. И разделил со своим народом в минувшей войне го­речь многих потерь и счастье Победы.

 

В. Георгий Константинович, мы говорим с вами в канун праздника нашей Победы...

 

О. Для нашей Родины всегда будет святым день  9  Мая, и всегда люди мысленно будут возвращать­ся к маю 1945 года. В те весенние дни был закончен великий путь, отмеченный многими жертвами. И наш человеческий долг: поздравляя друг друга с праздни­ком, всегда помнить о тех, кого нет с нами, кто пал  на  войне.

Празднуя Победу, мы всегда будем вспоминать, какие качества нашего народа помогли одолеть врага.  Терпенье. Мужество. Величайшая стойкость. Любовь к Отечеству. Пусть эти проверенные огнем войны качества всегда нам сопутствуют. И всегда победа будет за нами.

 

1970 г.

 



МГНОВЕНИЯ  СУДЬБЫ

 

 

Уже после смерти Георгия Константиновича Жуко­ва, в день его восьмидесятилетия, «Комсомольская прав­да» решила опубликовать лучшую фотографию мар­шала.   Ответственный  выбор   редакция   поручила   мне.

Два дня я провел в доме Жукова за почетной, но, признаюсь, очень нелегкой работой. Просмотрел не менее тысячи снимков. Самых разных: маленьких и боль­ших, добротных, переложенных тонкой папиросной бу­магой; снимков в альбомах, в рамках, в конвертах, в картонных ящиках, чемоданах. Мгновения человечес­кой жизни в разные годы запечатлели неизвестные лю­ди и фотографы-мастера, подарившие маршалу снимки с сердечными надписями... Большая жизнь прошла у меня перед глазами на пожелтевших и совсем еще све­жих бумажных листах.

Снимки его отца до нас не дошли. Да, возможно, и не снимался ни разу деревенский бедняк Константин Жуков, едва-едва кормивший семью крестьянским тру­дом. А фотография матери Устиньи Артемьевны Жуко­вой есть. В плотно сжатых губах, твердом взгляде, в руках, как-то по-особому сложенных на коленях, не­трудно увидеть характер волевой и решительный.

А вот снимки сына. Он, знавший лапти, на этой, воз­можно, первой своей фотографии очень наряден. Чер­ный костюм, рубашка с модным атласным галстуком. На снимке надпись: «Мастер-скорняк». Обращаясь к листкам, исписанным пятьдесят лет спустя энергичным маршальским почерком и озаглавленным «Род занятий с начала трудовой деятельности», можно датировать этот снимок январем 1914 года. Георгию Жукову сем­надцать лет. Он окончил учебу у скорняка и, навер­ное, по этому случаю снялся. Этот снимок с гордостью можно было послать домой, в деревню Стрелковку Калужской губернии. И мать, наверное, гордилась: сын вышел в люди. Какая гадалка могла бы тогда предсказать, что на галстуке этого начинавшего жить человека появится маршальская звезда!

Поворот судьбы к этому виден на втором снимке. Но опять же какой разговор о высоком предназначе­нии его жизни — солдатская шинель, солдатская фу­ражка! Возможно, даже и шутка — «каждый солдат но­сит в ранце маршальский жезл»—была ему неизвестна.

А потом снимок 1923 года. Буденовка, шинель с «разговорами», и на шинели (так все носили тогда) — боевой орден. Этот снимок командира кавалерийского эскадрона Георгия Жукова мы, помню, рассматривали с Жуковым-маршалом. Как сложилась эта привычная нам теперь форма «красных» в гражданской войне? По­сле революции появилась необходимость одеть Крас­ную Армию в новую форму. Был объявлен конкурс на новую форму военной одежды. Так появилась остро­верхая шапка, напоминающая шлем, и шинель с по­лосами-застежками на груди («разговорами»). Жуков воевал в этой форме.

И еще один снимок. 20-е годы. Гражданская война окончилась. Известны ее герои. О них поют песни, снимают фильмы и пишут книги. Два десятка людей на снимке пока еще никому не известны. Но это люди, талант которых определился. Они молоды, многим ме­нее тридцати. Однако уже по ордену на груди. А у Рокоссовского — два. Снимок сделай во время учебы на командирских курсах. У людей впереди еще испы­тания службой, учеба в академии. Их имена прогремят в 43-м. Но любопытно видеть их вместе уже в 1924 го­ду: Еременко, Баграмян, Рокоссовский. Во втором ря­ду крайний — Жуков.

Жуков, пожалуй, первый из этой плеяды проявил свой талант полководца уже не в учениях, а в сражении очень ответственном. Снимки с надписью «Халхин-Гол». Их много. Разные. Жукова мы видим тут и над картой, и в беседе с X. Чойбалсаном, и в укрытии, где он вместе с солдатами, беседуя, отбивается от кома­ров... И вот он уже со Звездой Героя. Это за Халхин-Гол.

Георгий Константинович очень гордился этой побе­дой. Чувствовалось, для него самого важной была про­верка в бою всего, чему научился, чему посвятил свою  жизнь. Память об этом сражении не заслонили другие  большие победы. В разное время с радостью прини­мал он гостей из Монголии. Я был однажды па одной  такой встрече. Мои снимки теряются в сотне других фотографий, передающих радость людей, породненных  боями на Халхин-Голе.

Поразительно мало снимков первого года войны.  Особенно снимков, связанных с пребыванием Жукова в Ленинграде, под Ельней и на линии обороны Москвы! Я обратил на это внимание в одной из бесед с Геор­гием Константиновичем. Он усмехнулся: «Тогда не до снимков было...»

А потом целый чемодан фотографий. Разных, но главным образом небольших, сделанных журналистами и армейскими фотокорами, понимавшими важность  всего, чему были они свидетелями. Многие снимки присланы Жукову после войны. Рассматривая некоторые из них, он, обладавший прекрасной памятью, гово­рил: «Не припомню, где это было».

Год 43-й, 44-й и 45-й. Жуков в машине у самолета,  над картой в землянке, с ложкой у солдатского котелка. Жуков идет по окопу, смотрит на поле боя в  перископ из укрытия. Жуков у аппарата в разговоре со Ставкой, за беседой со стариками в освобожденном селе. Жуков за решением какой-то важной задачи со своими соратниками. Всюду предельно собран и энер­гичен. Маршальские погоны, но одежда почти солдат­ская: обычная гимнастерка, иногда летная куртка, плащ. На этих снимках он такой, каким и был в жизни. Чув­ствуешь: все, кто его окружает, привыкли к требова­тельности этого человека. У этой постоянной, порою и жесткой требовательности результатом была победа. Всегда. И потому, если говорит Жуков, все его слу­шают очень внимательно.

Ни одной фотографии, сделанной в Ставке. «И не ищите. Ставка, насколько я помню, не собиралась в полном своем составе ни разу, — сказал Александр Михайлович Василевский. — Приглашались люди по отдельным конкретным вопросам. Это были самые раз­ные люди, члены Политбюро, командующие фронта­ми, конструкторы, директора больших предприятий...» Фотограф, как я понял, ни разу не приглашался на совещания, определявшие ход войны. И мы об этом можем только жалеть, ибо все важно и интересно для  нас сейчас: солдатский окоп и главный командный пункт. Фотографии   заключительных   дней   войны...   Самые интересные из них — подписание документов капитуля­ции фашистской Германии. Жуков тут — главное дей­ствующее лицо.  Думаю,  и  сам  Георгий  Константино­вич снимки этого исторического момента назвал бы на­иболее важными из всего, что хранилось в его архиве. Снимки  эти  известны  в   самых   мелких  подробностях. И все же с волнением видишь их лежащими рядом со множеством фотографий мучительно долгой войны. Мне рассказывали, как спешно, на специальных самолетах везли эти снимки в редакции газет многих стран. Все хотели как можно скорее видеть документальное под­тверждение: поставлена точка, войны больше нет. От имени советского народа эту «последнюю точку» — под­пись под историческим документом — поставил Геор­гий Константинович Жуков. В его имени слились для нас миллионы имен людей, живых и  мертвых, завое­вавших этот час нашей славы и нашей гордости, час 8 мая 45-го года в Карлсхорсте.

Послевоенные фотографии архива Жукова — это в первую очередь встречи со множеством разных людей. Встречи с генералом Эйзенхауэром и фельдмаршалом Монтгомери, с Покрышкиным и Кожедубом, с земля­ками из калужской деревни, с генералом Свободой. Мы видим Жукова в объятиях Калинина, вручившего мар­шалу третью Звезду Героя. Видим Парад Победы. И тут же снимки каких-то военных учений, наблюдатель­ный пункт испытания новых видов оружия. И потом маленький, но любопытный снимок, сделанный на Ура­ле.  Два человека на фотографии: Жуков и борода­тый старец, писатель Павел Бажов. Была ли это слу­чайная мимолетная встреча, а может быть, двух знаме­нитых людей что-то соединяло: Жуков долгое время после войны работал и жил на Урале...

В особом конверте снимки с пометкой «охота, ры­балка». Жуков любил природу, говорил:  «Это во мне  с  детства». Даты на снимках, где мы его видим в лод­ке или идущим по снегу с ружьем, означают трудные  для него времена. Слушая подаренную ему пластинку  с  голосами птиц Подмосковья, он, помню, сказал: «Вода  и лес меня успокаивают. Заставляют думать: все в жизни неизбежно войдет в справедливое русло».

Дневников Георгий Константинович не вел.   Но сохранились разрозненные записи — заготовки в книгу воспоминаний либо итог размышлений. В этих записях я прочел строчки, в которых он сам для себя подводил итог жизни. «Мои дети и внуки могут смело смотреть людям в глаза, сознавая, что я всегда и во всем старался быть достойным коммунистом».

И последние снимки последних лет. В преклонном возрасте не любят сниматься. Но я знаю, как много людей хотели встретиться с Жуковым «хотя бы на пять  минут». Иногда он уступал просьбам и, одолевая бо­лезнь, выходил из угловой комнаты лесного дома  в  гостиную. Как правило, среди гостей всегда находился  кто-нибудь с фотокамерой. Жуков вздыхал, но поко­рялся... На этих последних снимках он очень спокоен, по-стариковски мягок. Но все же и тут мы чувствуем прежний характер, характер человека неукротимой во­ли, редкого мужества, огромной душевной силы, ха­рактер человека-победителя.

Если не ошибаюсь, последним Георгия Константино­вича снимал корреспондент «Правды» Евгений Халдей. Он принес с собой снимки 45-го года: горящий Берлин, подписание акта Победы в Карлсхорсте. Жуков разгля­дывал снимки очень взволнованно. Таким он и остался на последней из своих фотографий. Он смотрит задум­чиво, чуть мимо большого листа бумаги, на котором солдаты, стоящие у рейхстага, стреляют в воздух из автоматов...

Лучший из множества снимков я выбрал без коле­баний. Жукову пятьдесят лет. Прекрасное лицо чело­века в расцвете сил и в момент высшей славы. Есть портреты маршала в мундире со всеми наградами. Хо­рошие портреты. Но мы выбрали этот. В нем нет па­радности. В нем больше, чем на любой другой фото­графии, виден характер человека, прошедшего слав­ный путь от крестьянской избы до Народного Маршала.

Снимок этот сделан в апреле 1946 года, возможно, как раз в те дни, когда Жуков вернулся в Москву из Германии на пост главнокомандующего сухопутных войск армии. Фотографировал маршала Михаил Алек­сеевич Голдобин. Мы с ним связались, и он сказал: «Георгию Константиновичу этот снимок очень понравился. И я горжусь этим».

 

1976 г



ЛЕГЕНДАРНОЕ  ИМЯ  —  ЖУКОВ

 

Беседа с писателем В. В. Карповым

 

1 декабря — день рождения Георгия Константино­вича Жукова.  В   1986 году четырежды  Герою Совет­ского Союза, прославленному маршалу  исполнилось  бы 90 лет. Жизненный подвиг этого человека никогда не будет забыт нашим народом. Интерес к личности Жу­кова громаден. Его роль в Великой Отечественной вой­не  всеми осознаваемая, по-настоящему еще не изучена и полностью не осмыслена. Интересны поэтому все сви­детельства   его   современников,     архивные   документы, записанные беседы с ним, исследования историков. И конечно,   все   мы   ждем   развернутое   повествование   о жизни великого полководца, чье имя история справед­ливо поставит рядом с именами Суворова и Кутузова. Кто скажет это слово о Жукове? Начинали писать, но не завершили свой труд Константин Симонов и Сергей Смирнов. В наши дни работает над книгой о марша­ле Жукове писатель, бывший фронтовой разведчик, Ге­рой  Советского  Союза  Владимир   Васильевич  Карпов. Ступенью к этому большому и ответственному делу яв­ляется книга  В.  В.  Карпова «Полководец», посвящен­ная жизни и славному воинскому пути генерала Ива­на  Ефимовича  Петрова.  Необычное  по  форме  повест­вование-исследование во всей полноте представило нам образ одного из героев войны. Одновременно книга яр­ко выявила «лирического героя» этого повествования — автора, сказавшего новое слово в исследовании войны и человека в ней. Повествование «Полководец», с бла­годарностью   встреченное   читателями,     недавно    отме­чено Государственной премией СССР. Поздравляя Вла­димира Васильевича Карпова с наградой, мы попроси­ли его ответить на ряд вопросов, связанных с новой ра­ботой.

- Владимир Васильевич, все, кто прочел «Полко­водца», понимают закономерность вашего обращения к жизненному подвигу Георгия Константиновича Жукова.  У  вас  есть все для этой работы: опыт войны, высшее военное образование, литературный опыт. Книга «Пол­ководец» очень своеобразна, и, мне кажется, это имен­но тот жанр, который позволяет рассказать о маршале Жукове полно и убедительно. И, наконец, глубокое уважение вызывают ваши нравственные позиции. Мы их  увидели в «Полководце». И они очень важны для повествования о Жукове. Скажите, определилось ли название вашей новой работы? В каком состоянии она сегодня?

—  Да, название есть. Но я не хотел бы сейчас его произносить. Работы еще лет на пять. Есть вещи, которые от времени тускнеют. Это раз. Второе, название может перемениться. Пока оно мне нравится, оно отражает концепцию книги и служит рабочей, руководящей идеей. Но я допускаю, название может перемениться. И потому пока помолчим.

На каком этапе работа... Начало книги — первый день войны, 22 июня. Предыдущих лет жизни Жукова я буду касаться ретроспективно. Деревенское происхождение этого человека, выход в жизнь из самой гущи  народа... предвоенные годы... Халхин-Гол, где ярко обозначился полководческий гений, — все это не будет упущено. Но главное — Великая Отечественная война. Это  труднейшее испытание нашего народа и звездный час,  а точнее, звездные годы Жукова. На этом сосредоточе­но исследование. Сегодня на рабочем столе у меня листы с описанием событий горького лета 1941 года. Жуков в Генеральном штабе и на передовой. Это только  начало и войны, и книги.

-  Форма книги? Будет ли это беллетризованная биография в духе серии ЖЗЛ, или вы будете следовать хорошо найденной в «Полководце» интонации заинте­ресованного рассказчика-исследователя, привлекающе­го к повествованию документы, свидетельства очевидцев, выдержки из публикаций?

—  Именно так — использование всего известного и привлечение новых фактов и документов. И все должно проходить через размышление, осмысление авто­ра, его понимание характера и поступков главного ге­роя и событий, в которых участвует. Опыт работы над «Полководцем», конечно, мне пригодится.

—  В чем вы видите сверхзадачу работы?

—  Сказать о минувшей войне возможно правдивей, без упрощений.

И воздать должное Жукову. У меня, да и у многих есть ощущение некой вины, или, точнее сказать, неко­его долга перед этим человеком. Чувство справедливо­сти, жажда исторической правды руководят сегодня  нашими  делами, помыслами и надеждами. Если бы этого  не  было, я бы не взялся за книгу о Жукове. Я глубо­ко уверен: новый курс нашей жизни будет служить для меня вдохновением.

—  Какая предварительная работа вами проделана, на что опираетесь?

—  Ну первое — собственный опыт войны. Врага я видел лицом к лицу, а это много значит для понима­ния и частностей, и общей стратегии той великой ис­торической схватки.

Второе: и после войны я остался человеком воен­ным. Окончил академию имени Фрунзе, ВАК Генераль­ного штаба. Шесть лет работал в Генеральном штабе. В те годы как раз обобщался, изучался опыт войны, писались новые уставы. Комиссии возглавляли марша­лы Конев, Рокоссовский, другие видные полководцы, членами комиссий были офицеры разных управлений. Одним из таких представителей был и я. Проводились опытные учения. Я бывал на них и там встречался с замечательными творцами нашей Победы. И, что не­маловажно, смотрел на них уже глазами писателя. Ха­рактер этих людей мне не надо угадывать, вглядываясь в фотографии.

Третье... Видите эти полки и эти горы книг с заклад­ками? Все — о войне. Исследования и мемуары на рус­ском, английском, немецком. Уже многие годы это ос­новное мое чтение.

Четвертое — архивные документы. Наши, немецкие. Будучи в Соединенных Штатах, я пользовался книга­ми библиотеки конгресса. Во время неоднократных по­ездок в Англию посетил архив военного музея, воен­ную академию, беседовал с участниками сражений на Западном фронте — генералами, адмиралами, рядо­выми. Таким образом, я имею представление о том, какого мнения были наши союзники о маршале Жу­кове, что писалось о нас во время войны и после нее.

И  еще.   Запасаясь   «человеческим   материалом»,   не  только читал, а беседовал с многими, кто знал Жукова — с его родными, друзьями, сослуживцами, писа­телями, журналистами.

Наконец,  десятилетняя  работа  над  «Полководцем»  дала мне многое в понимании войны. Наработанный за  эти  годы материал сейчас в моем распоряжении... Я могу оказаться в затруднении не от недостатка  материалов для книги, а скорее от его избыточности.

—  Вспомним вашу военную юность. Когда имя Жукова стало хорошо известно в войсках? Как вы, фронтовой разведчик, лейтенант, с позиции того времени,  обстановки и своего возраста воспринимали маршала? Военачальники, известно, его побаивались, а как воспринимали Жукова те, кто с ним не соприкасался?

—  Вы знаете, все, кто воевал, помнят крылатую фразу тех лет: «Где Жуков — там победа!» Так и было. И познавали армия и страна талантливого военачальника с первых наших удач.

Есть в этом узнавании одна особая веха. Генерал Д. И. Ортенберг, бывший редактор «Красной звезды»  в своих воспоминаниях пишет, как Сталин осенью 1941  года приказал опубликовать в газете фотографию Жукова. Это примечательный факт. Это значит — Верховный Главнокомандующий хотел, чтобы оборонявшие  Москву знали, кто ими командует. За плечами Жукова к этому моменту войны были: Халхин-Гол, Ельня, стабилизация положения в Ленинграде... Оборона Москвы  показала: Жуков способен успешно решать самые сложные, самые ответственные задачи войны. Авторитет  его после московской битвы стал громадным...

Да, Жуков был строг, даже суров — время была строгое и суровое. Слухи об этой строгости доходили,  конечно, до солдат и до лейтенантов. Но могла ли эта  строгость быть огорчительной для рядового труженика  войны? Наоборот, солдат думал: с начальства строго  спрашивают, значит, порядка будет больше и, значит,  ближе успех. Примерно так и я воспринимал тогда  Жукова.

—  В общих чертах биография Жукова и путь Жукова-полководца известны. Что нового, неожиданного  узнали вы, собирая материал для книги?

—  Особых  неожиданностей,  пожалуй,  не было.  Но кое-что  все-таки  остановило  внимание.   Например,  об­разование маршала. Официальное образование — кавалерийские курсы — не бог весть что. Но Жуков образован  был  по  высшему классу военной  науки.  Ка­ким  образом?   Самообразование!   Неустанная  самостоятельная  учеба.  Талантливому  целеустремленному  человеку такая учеба дает очень много. Примеры: Горь­кий, университетом которого была жизнь, и можно назвать целый ряд других людей-самородков. Жуков при­надлежал к этому ряду. Учился он жадно до войны и во время войны. Одного таланта для успеха в гигант­ском столкновении сил было недостаточно. Для оценки возникающих и быстро меняющихся ситуаций войны, дпя принятия безошибочных решений стратегического масштаба нужны были глубокие знания. И Жуков имел их. Знания в сочетании с волей и ярко выра­женным талантом военного стратега и полководца сделали Жукова    самой    яркой    фигурой    минувшей  войны.

  -  Документальное повествование ставит перед пи­сателем жесткие рамки...

—  Да, приходится строго держаться фактов. И тут работа сильно отличается от работы над художествен­ной повестью или романом. Но не следует думать, что эта  работа   скучна  для  писателя,   а  следовательно,  и  для читателя. В документалистике заложены громад­ные возможности. Отбор фактов, их комментарии и осмысление, преодоление конъюнктурных и субъектив­ных трактовок — есть творчество. Мозаика из разного рода документальных материалов может быть вырази­тельной и яркой, с острыми драматическими и даже трагическими моментами. Однако роль лишь «компо­зитора» фактов меня не устраивает. Работая над «Пол­ководцем», я искал в повествовании и место художнику. «Лирический герой», то есть я сам, — участник собы­тий, имеет право по тому или иному поводу на сер­дечный ответственный разговор с читателем. Не выхо­дя за рамки фактов, важно показать свое личное тол­кование происходившего. Стремление к выразительно­сти, эмоциональная окраска тех или иных моментов не  противопоказаны документалистике. Но чтобы дейст­вовать безошибочно, я должен досконально, глубоко знать характер своего героя и суть событий.

—  О характере Жукова... Какие черты его вы счи­таете главными?

—  Твердость, железная воля, целеустремленность.  Верно определив цель, Жуков всегда ее достигал. Этот  человек  не знал  чувства  растерянности.  Чем  сложнее  была   обстановка,   тем   собраннее     и   решительнее   он  был...  Особо  надо  сказать о  мощном  интеллекте Жукова.  Его способность в короткое время перерабатывать  громадное  количество информации — думать и за себя, и за противника — отмечают все, кто знал Жукова на войне.

— Владимир Васильевич, вряд ли кто-нибудь вни­мательнее, чем вы, читал книгу Георгия Константиновича «Воспоминания и размышления». Ваше отношение к ней?

—  Это хорошая книга, ценнейшее свидетельство о личности автора и о войне. У меня она, как видите на самом почетном месте. Но я обязан видеть и то,  чего книга коснулась и чего не коснулась. Как все мемуары, «Воспоминания и размышления» неизбежно не­сут на себе печать времени, в которое они писались и издавались. Жуков был человеком прямым и честным.  Но существовали редакторы, правщики, консультанты.  Во всех мемуарах они свой след оставляли. Иногда это был след мужества, а иногда трусости. Это надо  не упускать из виду. Кроме того, человек, пишущий мемуары, часто не может посмотреть на себя со сторо­ны. Мемуарист обязан быть сдержанным, когда явно в том или ином случае заслуживает похвалы... Мне ка­жется, я должен сказать то, что Жуков не мог сказать; сам о себе, причем и хорошее, и отрицательное. Как в  каждом человеке, было в нем и то, и другое.

—  Жуков и Сталин. Это были большие личности.  Известно их столкновение в первый период войны. Потом понимание и сотрудничество до Победы. Потом  Сталин снова отдалил от себя Жукова. На какой осно­ве это происходило? Каким будет ваш взгляд на послевоенное положение маршала? Руководили Сталиным соображения высокого порядка либо это был акт  произвола, продиктованный, возможно, просто человеческой завистью к громадной популярности Жукова  у  народа?

—  Ответить на этот вопрос безошибочно мне сейчас трудно. Не все еще знаю, не все как следует еще осмыслил. Для меня самого этот вопрос еще остается вопросом. Но я твердо стою на том, чтобы не обойти горькие моменты послевоенной судьбы моего героя.

Если заглянуть в дали истории, мы увидим: Жуков не первый из полководцев, испивший чашу несправедливости. Но та же история свидетельствует: все со временем неизбежно становилось на свое место. Неизбеж­но! Я думаю, мы сейчас находимся на рубеже, когда все будет становиться на свое место.

           -  Да,  честность  и   гласность  касаются   не  только  текущих  моментов нашего бытия, но также истории. В своей работе, Владимир Васильевич, выступая би­ографом Жукова, вы неизбежно будете и историком Великой Отечественной войны. Какие перекосы, иска­жения в толковании разных моментов войны вам хоте­лось бы поправить и уточнить?

—  Хочется обо всем написать так, как оно было. И я думаю, что буду действовать в согласии со всеми, кто считает: приписывание после войны всех заслуг в достижении Победы только Сталину — это несправед­ливость и искажение правды. С другой стороны, после «развенчания» делали вид, что Сталин не играл реша­ющей роли в руководстве войной, — это тоже не­правда.

Позже пристрастное толкование некоторых момен­тов войны также шло вразрез с истиной. И это не бе­зобидное дело. Искажение истории в угоду кому бы то ни было всегда приносит нравственные убытки. Мы все знаем истоки этих ошибок и должны наконец на­учиться их избегать. Все ведь, как видим, неизбежно становится на свое место.

—  Немецкие военачальники... Среди них были то­же небесталанные. На каком этапе войны они замети­ли Жукова? Есть ли какие-нибудь письменные свиде­тельства признания, что в той или иной операции им противостоял человек, с выдающимися способностями которого надо было считаться?

—  Как фронтовой разведчик,  могу сказать,  немецкой разведке в качестве важнейшей задачи вменялось  узнавать: не находится ли в войсках на этом участке фронта Жуков? Его присутствие означало переход в наступление и нанесение главного удара именно здесь.  Ну и руководство сражением, они понимали, будет у нас находиться в крепких руках. Чтобы не дать врагу важ­ной для него информации, Жуков появлялся на фронте  под  другой фамилией.

Немецкие штабы, несомненно, заметили Жукова уже  в  сражении   на   Халхин-Голе.  Он   провел  там   блестя­щую операцию,  не заметить которую было просто не­возможно.

Несомненно, немецких высших командиров личность  Жукова  очень  интересовала. Это был человек, от которого  они  потерпели  немало  поражений.  Все,  кто присутствовал на подписании акта о капитуляции фаши­стской Германии, обратили внимание, с какой жадно­стью «ел глазами» маршала Жукова впервые его уви­девший Кейтель. В мемуарах фашистские генералы единодушны в оценке Жукова как самой яркой лично­сти второй мировой войны.

—  Немецкие штабы, немецкие военачальники, доку­менты, составленные по ту сторону линии фронта, будут тоже представлены в «мозаике» вашего повество­вания?

—  Да. И это важный момент построения книги. Показывая, например, штаб Жукова в каком-то сражении,  рассказывая о решениях и усилиях в этот ответствен­ный час, важно показать, что было в это время в стане наших врагов.   Ставка  Верховного Главнокомандующего в Москве или штаб фронта Жукова и  ставка  Гитлера  —  два   взгляда   на   события,   развивающиеся  на фронтах. Такая «стереоскопичность» мне представ­ляется важной в рассказе о войне и ее главных дейст­вующих лицах...  При этом я не намерен упрощать и тем  более  окарикатуривать  наших  врагов. Мы имели  дело с очень сильным противником. И в этом величие  нашей Победы. Георгий Константинович постоянно на­стаивал именно так оценивать итоги сражений и итоги  войны.

—  Живы еще многие люди, которые знали Жукова.  Их свидетельства очень ценны. Кому вы особенно бла­годарны?

—  Я разговаривал со многими. А когда стало изве­стно, что работаю над книгой о Жукове, моя ежеднев­ная почта сразу же возросла. И я еще раз увидел, как высоко наш народ ценит Жукова, как хорошо пони­мает его роль в Отечественной войне. В письмах много иногда небольших, но ценных для меня сведений о полководце.

Очень важными были беседы с маршалом Баграмяном. Иван Христофорович хорошо знал Жукова  еще с довоенного времени, прошел с ним войну. Он восхищался Жуковым    и  много важного  мне  рассказал...

Недавно, 8 ноября, умер Вячеслав Михайлович Мо­лотов. Умер на 97-м году жизни. Последние десять лет  я был частым гостем в его доме. Долгая жизнь этого человека впитала много важных событий. У Вячеслава  Михайловича была хорошая память. От него я мно­го узнал о войне, об исторических личностях той суро­вой поры. Он ведь работал рядом со Сталиным. Ему довелось встречаться и с Гитлером. У него были неза­висимые суждения о многом из пережитого. Беседы с ним для меня чрезвычайны важны.

—  Владимир Васильевич, а если бы перед вами си­дел сейчас Жуков. О чем бы вы спросили его в первую очередь?

—  Затрудняюсь сказать. Вопросов к Жукову у ме­ня очень много.

—  Но вы ведь встречались с ним. Расскажите...

—  Я видел его много раз на совещаниях в Геншта­бе, на учениях. А личных встреч, чтобы именно со мной он говорил, было две, две короткие встречи. Тогда я еще не думал, что буду писать о нем. Но, как человек пишущий, интересовался Жуковым не просто так, а гля­дел, как говорится, писательским оком.

Первая встреча случилась в июне 1945 года. Гото­вился Парад Победы. Репетиция проводилась на поле Центрального аэродрома, там, где сейчас расположен Московский аэровокзал. Летное поле было размечено по размерам Красной площади, Мавзолей, ГУМ, Ис­торический музей обозначены флажками. Представьте себе построение сводных полков, от каждого фронта — полк. Мне двадцать четыре года. Я — знаменосец в своей колонне. Стою крайним. И вижу, как на белой лошади приближается Жуков. Остановился он рядом со мной — поздороваться и поздравить наш полк. Ос­тановился и стал уточнять что-то у сопровождавшего генерала. Конь под ним приплясывает и вот-вот насту­пит мне на ногу. Чтобы избежать этого, я по-военному четко сделал шаг в сторону. Взглянув на мои награды, Жуков сказал с усмешкой: «Ну вот, герой, а лошади испугался!» Я ответил: «На фронте цел остался, а на параде конь ноги оттопчет?» Маршал улыбнулся, мах­нул рукой и поскакал дальше вдоль строя.

Такой  была  первая встреча.  Вторая случилась че­рез несколько лет. Я, подполковник Генерального штаба,  был направлен в командировку в Уральский воен­ный округ. Командующим округом в те годы был Жуков. Выполнив поручение, я должен был доложить об том начальнику штаба округа. Что и сделал. Но хотелось увидеть Жукова.  Я  сказал  об  этом  начальнику  штаба, и он понимающе улыбнулся: «Иди докладывай,  если примет».

В приемной маршала ждал полковник из управле­ния ГСМ (горюче-смазочные материалы). Адъютант пригласил нас в кабинет вместе. Жукова мы увидели поседевшим и располневшим. Он сделал нам знак садиться, спросил о цели визита.

Полковник из ГСМ стал докладывать первым и то ли увлекся, то ли хотелось ему свою особую наблюдательность показать, но говорил он о мелочах и длинно.  Жуков, чуть наклонив голову, внимательно слушал, не  перебивал. Потом спросил: «Все?» Полковник сказали «Так точно». Жуков молча набрал номер начальника отдела ГСМ. И, назвав его по имени-отчеству, сказал «Я очень тебя прошу, не присылай ко мне таких...» Полковника, думаю, бросило в жар, а я похолодел — теперь была моя очередь докладывать... Уложился я, помню, в пять-шесть минут. Жуков внимательно меня разглядывал, спросил: «Героя за что получил?» Я сказал:  «Да, разведка — дело нелегкое...» — он как-то сразу  повеселел, помягчел. Прощаясь, вышел из-за стола, пожал руку... Такой была встреча в Свердловске.

Вы-то, Василий Михайлович, с Жуковым встречались не один раз...

— Встречался. Для вас я с радостью и как можно подробнее все опишу. Тут же уместны только штрихи!

В 1970 году Жуков согласился дать интервью для нашей газеты. Я увидел седого, обремененного годами и болезнями человека. Спокойного, полного достоин­ства.

Потом я несколько раз бывал в загородном доме  Жукова. Был он по болезни и жизненным обстоятельствам одинок, общался практически только с родными. Но хорошо помню: по разным поводам ему звонил Алексей Николаевич Косыгин. Я был свидетелем сердечного, дружеского разговора двух уважающих друг друга людей...

В один из приездов Жуков сказал: «Был Конев. Приезжал объясниться по поводу одного горького по­слевоенного факта. Я сказал ему: забудем! Это мелочь в сравнении с тем, что мы сделали. Мы обнялись как старые боевые товарищи». Так подводились жизненные итоги...

Жуков любил природу. Был завзятым охотником и  рыболовом. Помню, сколько искренней радости достав­ляли ему подаренные пластинки с записью голосов птиц.  Мир его был уже ограничен домом и садом. Голоса журавлей, жаворонков, перепелок были последней ма­ленькой радостью, которую на пороге небытия ценят одинаково и солдаты, и маршалы...

—  Интересно! Все интересно и важно.

— Спасибо вам, Владимир Васильевич, Все, кто прочтет эту нашу беседу, уверен, мысленно пожелают успехов в вашей работе и будут ждать ее окончания. И наверняка найдутся еще люди, которым есть что вам рассказать, есть чем поделиться.

Всем миром желаем успеха!

 

1986 г.

РЯДОМ  С  ПОЛКОВОДЦЕМ

 

Я познакомился с ними на премьере идущего сейчас фильма «Маршал Жуков». Рядом сидели люди несколь­ких поколений. Внук Жукова, шестилетний Георгий, в момент, когда дед его в Берлине подписывал акт, оз­начавший конец войны, горячим шепотом выспраши­вал у меня: чем отличается заяц-русак от зайца-беля­ка? — передача в «Мире животных» его пока интере­совала больше, чем биография деда. Младшая дочь маршала призналась: «Только теперь по-настоящему начала понимать, что такое война и какая ноша доста­лась отцу».

Еще два человека, сидевшие рядом, не отрывали глаз от экрана. Для них война была частью их биогра­фии, а Жукова они знали не по газетным снимкам. В течение всей войны до последнего дня они были с мар­шалом рядом. Один был шофером Жукова, на другом лежала обязанность офицера для поручений.

В  1970 году я  беседовал с маршалом. Жуков был  интересен  мне  не  только как полководец, но и как человек. Однако многие вопросы задать не пришлось  —  Жуков был болен, говорили о самом главном.

Теперь  передо мной сидят люди, которые были спутниками Жукова на войне, проехали с ним многие тысячи  километров,  ночевали рядом с ним в блиндажах,  знают  его характер, знают военные будни маршала.

Шофера зовут Бучин Александр Николаевич. Я поразился, узнав, что он шофером работает до сих пор —  в зарубежные рейсы водит громадные автовагоны. Шоферу — шестьдесят семь. Рейсы длятся по две недели.  «Не тяжело?» Улыбается: «Закален...» В начале вой­ны ему было двадцать четыре. На давнем снимке   -  чернявый подтянутый лейтенант. Присмотрел шофера  Жуков под Ельней. И, увидев его в работе, уже не отпускал от себя всю войну и даже после войны. Александр Николаевич награжден орденами и медалями.  С особой гордостью показал он книгу воспоминаний  Жукова с надписью «Уважаемому Александру Николаевичу Бучину, моему лучшему шоферу, безупречно   прошедшему со мной все дороги фронтов Великой Отечественной войны».

Николай Харлампиевич Бедов старше своего друга.  Он уже вышел на пенсию, жалуется на нездоровье. Но  не утрачено главное — память. Я подивился его способности с ходу называть даты, города и местечки, имена людей, номера частей, связанных с пребыванием  Жукова.

Обязанности у майора Бедова были не из простых. Он был начальником охраны маршала и офицером для  поручений. Он обязан был сопровождать Жукова всюду, быть с ним рядом в любую минуту. Так и было.  Везде. Вот один из самых последних снимков: Жуков,  Монтгомери, Эйзенхауэр и тут же рядом с Жуковым  —  Бедов.

В кочевом быте войны на человека, охранявшего  маршала, ложилось много житейских обязанностей: ночлег, еда, срочные поручения... Выполнял Николай Харлампиевич и еще одну добровольную миссию: был хроникером не только с записной книжкой, но и с фотокамерой. Он снимал Жукова в такой обстановке, в таких  местах, где никто другой снимать не мог. Все пленки у этого фотографа-любителя целы. И они представляют громадную ценность. В фильме о Жукове использовано пятьдесят его снимков. Можно сказать с уверенностью: без этих непритязательных человеческих документов образ маршала в фильме был бы неполным.

Воспоминания   Бучина   и   Бедова   о   дорогах   войны  чем-то  схожи  с  этими  любительскими  снимками.   Это  штрихи к портрету, по которым маршала мы видим не в парадном мундире, а в полевой одежде, это хорошее  дополнение ко всему, что мы знаем о Жукове по доку­ментам, по его книге воспоминаний, по воспоминаниям  его соратников-полководцев. Беседуя с военными спут­никами маршала, я получил ответы на вопросы, кото­рые мне хотелось в свое время задать маршалу.

В записи этой беседы ответы шофера Александра Николаевича Бучина для краткости помечены инициа­лами А. Н., Николая Харлампиевича Бедова инициала­ми Н. X.

 

Самый первый вопрос. Большая дорога от Москвы до Берлина с ответвлениями, с возвращениями в Став­ку, с переездами с одного участка фронта к другому... На чем ездили, как ездили?

 

А. Н.: За войну износили несколько очень крепких машин: «Эмку», «Бьюик»... Дольше всех послужил «Хорьх». Ездили так скоро, как позволяли дороги. А они часто были в воронках от бомб. Кроме того, ночью едешь всегда без света. Николай Харлампиевич, бы­вали случаи, ложился на крыло автомобиля и освещал дорогу короткими вспышками фонарика...

 

— Умел ли Жуков водить машину?

 

А. Н.:  Нет. И не пробовал. Садился он всегда впере­ди, рядом с шофером. Был молчалив, озабочен. Всегда спешил. Всегда хотел возможно более короткой дороги. А мы обязаны были думать о минах. Путь выбирали более безопасный... Жуков нередко был «в помощни­ках» у меня. Он великолепно ориентировался и безо­шибочно говорил: сюда! Езду любил ровную, скорую. Но была опасность, особенно ночью, особенно под Мо­сквой в 41-м проскочить линию фронта, оказаться в расположении немцев. Я находился между двух огней: Жуков толкал ногой — «нажми!», а Николай Харлам­пиевич сзади незаметно, но твердо клал на плечо руку — «потише!»

В машине часто обедали. Бывали случаи, спали в  машине.  В Кременчуг из-под Киева, с 1-го Украинского  фронта  на  2-й ехали, помню, с утра до ночи — 500 километров.  По  фронтовым дорогам это громадное расстояние.  А  на  Калининском фронте, был случай, попали  в  такую  распутицу, в таких увязали пробках — 50 километров ехали 8 часов.

Бывало, наш «Хорьх» останавливался в грязи. Да­же тракторы увязали. А время не ждет. В таких случаях Жуков выходил и садился на броню проходившего танка.  Николай  Харлампиевич,  естественно,  рядом  и пистолет на всякий случай достанет...

 

— «Хорьх» — машина большая. Немецкие летчики,  заметив  ее,  понимали,   наверное:   не  лейтенант  едет…

 

А. Н.: Нападению машина подверглась только однажды. Под Обоянью я вез на полевой аэродром маршала Василевского. Были сумерки. Камуфлированная   под снег машина выделялась на весеннем уже потемневшем шоссе, и «Мессершмитт» полоснул по нас трас­сирующими. Спрятаться негде — голое место. Я стал маневрировать. Василевский потом сказал Жукову: «Спаслись благодаря твоему шоферу». Эти слова Георгий Константинович передал мне как большую награду.

 

—  Вы были единственным шофером Жукова во вре­мя войны?

 

А. Н.: Нет. Нас было несколько. Подменяли друг  друга. Но я единственный в группе прошел весь путь  от Москвы до Берлина.

 

Н. X.: Но следует знать, по мере того, как фронт от Москвы удалялся и роль Жукова в руководстве войной возрастала, для выездов на фронт стал снаряжаться специальный поезд. Это была подвижная штаб-квартира заместителя Верховного Главнокомандующего. Сзади и впереди — платформы с зенитками. Были в поезде вагоны связи, охраны, вагон-гараж, вагон, где находился штаб маршала.

Соблюдались, конечно, все меры секретности и предосторожности. У места назначения поезд тщательней маскировался. К разным местам на фронте ездили на  машинах и возвращались на поезд.

Бомбежки? Попадали и под бомбежки. Особенно  сильную помню в Курске. Велась ли охота за поездом маршала специально? Трудно сказать. В Перхушкове  бомба попала в штаб Жукова. Посчитали  —  случайность. Но то же самое произошло на Калининском фронте. Случайностью можно считать то, что Жукова оба  раза в штабе не оказалось.

 

—  Приезд Жукова   на  фронт  был  всегда  тайной?

 

Н. X.: Обязательно. После Московской битвы нем­цы уже хорошо знали цену Жукову. Появление его в войсках означало подготовку серьезного наступления. Георгий Константинович прибывал на фронт не под своей фамилией. Знаки различия были спрятаны под шинелью или плащом. Но к концу войны он выезжал в войска уже в маршальских погонах. Его узнавали в лицо даже солдаты. И это воодушевляло.

 

—  Вы Жукова охраняли. А сам он имел какое-ни­будь оружие? На дорогах ведь были и диверсанты, да и фронт рядом.

 

Н. X.: В начале войны был у него пистолет. Но вес­ной в 42-м по пути на Калугу в леске спустило у нас колесо. Вылезли из машины подождать, пока Саша за­паску поставит. Георгий Константинович говорит: «Да­вай постреляем...» Дает пять патронов. Себе тоже пять зарядил. Повесили на березе обломок фанеры, отмери­ли тридцать шагов. Стреляли по очереди. Оба попали. Но мое попадание было более кучным. Георгий Кон­стантинович улыбнулся и отдал мне свой пистолет. С тех пор в руках у него, кроме охотничьей двустволки, никакого оружия я не видел.

 

—  Известна фраза Жукова: «А я, если дело того требовало, пахал животом землю у самой передовой». Вы-то, наверное, знаете, как это было?

 

Н. X.: Знаю, конечно. Во всех случаях я сопровож­дал маршала. Это было обычно перед каким-нибудь большим наступлением — Георгию Константиновичу важно было самому оценить местность, представить воз­можное развитие боя...

 

—  Риск был серьезным?

 

Н. X.: Без нужды Жуков не рисковал. В его характере не было ничего показного. Был он человеком храб­рым и мужественным. Во имя дела и себя не жалел,  и  с  других спрашивал. Но на войне без риска нельзя. Был  случай,  когда мне лично небо показалось с овчинку.  В боях на Курской дуге прежде, чем отдать приказ Ставки о наступлении Брянскому фронту, Жуков  приехал   к   месту   намеченного  удара.     Было  это  11 июля 43-го года. Машину оставили в леске, пример­но в километре от передовой. Далее он пошел пешком с командующим фронтом М. М. Поповым. Уже у са­мой передовой сказал: «Теперь вы останьтесь, а я один...» Надо было ему убедиться, что местность для рывка танков выбрана без ошибки. Пополз. Я за ним. У нейтральной полосы Жуков внимательно осмотрел лощины и взгорки. А когда возвращались, как видно,  были замечены немцами. Мины! Одна — впереди, дру­гая — сзади. «Третья будет наша, прижимайся к зем­ле!» При этих словах я рванулся и накрыл, как мне предписано было службой, маршала своим телом. Ми­на разорвалась в четырех метрах, к счастью, на взгор­ке — осколки верхом пошли. Но взрывом нас сильно тряхнуло. Георгий Константинович потерял слух. Осмот­ревший его в Москве профессор сказал, что надо лечь в госпиталь. «Какой госпиталь — столько забот!» При­шлось врачу-специалисту приехать на фронт. Тут и лечились месяца два.

 

— Война одинаково тяжела была и солдату и мар­шалу. По вашим наблюдениям, в какие дни Жукову пришлось пережить наибольшее напряжение?

 

Н. X.: Во время боев под Москвой. Спал он в сут­ки два-три часа. Когда немца отбросили и когда громадное напряжение спало, Жуков попросил часов десять его не будить. И вдруг серьезный звонок. Старший адъютант Медведев растерянно докладывает в телефон, что не смог Жукова добудиться. Часа через три спеш­но из штаба пришел генерал Соколовский. Говорит:  опять звонит Сталин... Сам пришел к Жукову, но тоже вынужден был доложить: «Не можем разбудить...» Сталин будто бы сказал: «И не будите, пусть ото­спится».

 

— Вам приходилось выполнять поручения марша­ла. Какие?

 

Н. X.: Да разве можно все перечислить! Ну, напри­мер, заехать в Москву к раненому Рокоссовскому, пе­редать ему дружескую записку Жукова...

Или еще поручение. После победы под Сталингра­дом у всех на душе отлегло, все чувствовали: наступает на нашей улице праздник. Это чувство испытывал  и   Жуков, оно, как я понимаю, искало какой-то выхода

Он попросил: «Что-то мне захотелось научиться играть на баяне. Подыскал бы ты мне учителя». Среди раненых я нашел паренька-баяниста. Играл хорошо. А учи­тель из парня не вышел. Робел перед маршалом. На­шел я неробкого — Ивана Усанова. Он за год, урывка­ми, научил Георгия Константиновича игре на баяне... Вот любимые песни Жукова: «Коробейники», «Славное море, священный Байкал», «Темная ночь», «Соловьи». В 1945 году в Берлин приехала Лидия Андреевна Русланова. После большого ее концерта встретились возле стола. Георгий Константинович попросил баян. Русланова пела, а Жуков аккомпанировал. «Для мар­шала совсем не плохо», — сказала Русланова.

 

— На войне было всякое: победы и неудачи. Как проявлялся характер Жукова в разные дни войны?

 

Н. X.: Никто никогда не видел его подавленным. Бы­вал он усталым, озабоченным. Подавленным — никог­да! Чем острее, опаснее была ситуация, тем собранней, энергичней Жуков. А особую его радость мы наблю­дали дважды. В 41-м году он радостным ехал в Мо­скву из-под Ельни. Тяжелое время. Но основания для радости были. Одержана первая заметная победа над немцами. Для Жукова эта победа означала еще оче­видность его правоты в возникшем возражении со сто­роны Сталина по вопросу контрудара на Ельнинском плацдарме. Мы в то время об этом разговоре, конечно, не знали. Но поздней стало понятно, сколь принципи­ально важна была для него победа в Ельнинской опе­рации... А в мае 45-го года, в День Победы, я видел, как Жуков в кругу друзей пустился в пляс. Это был выход радости, всех тогда охватившей.

 

-  Часто приходится слышать о суровости Жукова. Ваши наблюдения на этот счет.

 

Н. X.: Во-первых, надо помнить: само время войны  было очень суровым. Громадная ответственность лежала  тогда  на каждом человеке. Суровая требовательность  порядка, дисциплины, точности исполнения была  нормой, иначе бы мы не победили.

Жуков  был  человеком  требовательным. Но никаких  поблажек  он  не делал в первую очередь для себя. Это  давало  ему  моральное право с такой же мерой  подходить  и  к  другим. На Синявинских высотах в дни смертельной опасности для Ленинграда при мне Жукову докладывал командир одной дивизии. Доклад был беспомощным, чувствовалось: командир не знает как следует обстановки, растерян. Жуков обратился к начальнику штаба: «Доложите вы». И услышал толковую, ясную оценку сложившейся обстановки. Жуков сказал  тогда полковнику: «Вам рано еще командовать дивизией». И начальнику штаба: «А вы немедленно принимайте командование». Крутая мера? Да. Но она была оправданна, необходима — судьба Ленинграда в те  дни  висела на волоске.

Требовательность Жукова не различала чинов. Летом 44-го года во время подготовки к Белорусской операции в большом секрете проходило сосредоточение войск. Было запрещено всякое передвижение днем. Командующему авиационным объединением С. И. Руденко было приказано не допускать немецкие самолеты-разведчики в обусловленные районы. И вдруг наша машина на одной из дорог натыкается на колонну идущих  войск. И в этот же день Жуков увидел в небе  вражеский высотный разведчик. При всех и очень строго выговорил он тогда Сергею Игнатьевичу Руденко  -  допущенные оплошности ставили под удар успех операции. Но когда операция началась и Руденко проявил инициативу, приведшую к крупному успеху, Жуков тут же, опять при всех, вручил ему золотые часы  и тепло поблагодарил.

 

— Что больше всего он уважал в людях?

 

Н. X.: Смелость, решительность, правдивость  и  точность в оценке сложившейся обстановки. Без этого невозможно ведь что-либо планировать наверняка.

 

А. Н.: Любил откровенность. Меня однажды неожиданно спрашивает: «Александр Николаевич, девкам-то небось хвалишься, что маршала возишь?» Я отвечаю: «От всех в секрете держу. Но одной рассказал...» Потрепал по плечу, улыбнулся: «Откровенность многое  извиняет».

 

Н. X.: Ко всем в команде сопровождавших его людей Георгий Константинович относился одинаково ровно. Но одного из наших — Михаила Егоровича Громова — отличал, называя иногда «Мишей». Это был почти  ровесник Жукова и исключительной доброты чело­век. Я рекомендовал его Жукову как умелого парик­махера. Но Михаил Егорович в любой обстановке и быстро обед умел приготовить, вычистить и выгладить мундир, приготовить ночлег.

В Берлин после победы понаехали скульпторы, ху­дожники, композиторы. Всем, конечно, хотелось встре­титься с Жуковым. Портрет маршала взялся писать Павел Корин. Дело требовало времени, а у Жукова его  не  было. Когда лицо для портрета было написано, Ге­оргий Константинович позвал Громова: «Миша, надень мундир и посиди за меня...» Миша надел мундир и сидел перед Кориным при всех маршальских рега­лиях.

 

—  И фотографии... Несколько лет назад я просмот­рел весь архив в доме Жукова. Бросилось в глаза поч­ти полное отсутствие снимков начала войны...

 

Н. X.: Это понятно. В те тяжкие месяцы было не  до фотографий. Жуков фотокорреспондентов и близко  не подпускал. Снимал я один и то украдкой... Но летом  в 43-м году, уже после сражений на Курской дуге, Жу­ков стал обращать внимание на мое появление с фото­камерой. Однажды спросил, что у меня получается. По­смотрев мою камеру, дал свою «лейку»: «Снимай, эта  штука надежней».

— Какой из множества снимков считаете вы удач­ным? Где характер Жукова виден особо отчетливо?

 

Н. X.: Вот посмотрите. Это снято 17 апреля 1945 года. Наступление на Берлин. У Зееловских высот вышла тогда заминка.  Немцы отчаянно сопротивлялись. Обо­рона их была очень крепкая. Именно тут, на самом труд­ном участке, наступали войска под командованием Жукова.  Вопреки  ожиданиям  наступление затормозилось. Мало  кому известно, что пережил в эти часы Георгий  Констаптинович. Чувства были у него на лице. И я их  видел.  Ни  в  какой  день  войны Жуков  не  испытывал  большего  волнения.   Снимок  сделан,   когда   он   вышел  из  блиндажа.  Посмотрите, одна ладонь сжата в кулак,  другая  напряженно  раскрыта. И лицо... Кажется, в эту  минуту  он  готов  был ринуться в бой вместе с солдатами…

 

— Говорил ли Жуков когда-нибудь о противнике?

 

Н. X.: С нами разговоров об этом было немного. Но мы знали, что Жуков держался правила не считать про­тивника глупым. Я много раз присутствовал на допро­се Жуковым пленных. Его многое интересовало...

Интересовали его и высшие немецкие военачальни­ки. При мне он давал поручения разведке добыть ему  сведения о личных качествах Гудериана, Клюге, Манштейна.

Личность Жукова, надо думать, тоже занимала не­мецкое командование. Константин Симонов пишет, что в момент подписания капитуляции Кейтель буквально пожирал глазами маршала Жукова. Я был в том же  зале и могу подтвердить это верное наблюдение. Для  Кейтеля Жуков был талантливый, победивший его противник. Но не только. В лице этого человека Кейтель, наверное, видел народ, на судьбу которого покусился фашизм, но который судьбу свою отстоял.

Выходец из самой гущи народной, Георгий Констан­тинович Жуков был действительно ярким, талантливым представителем народа. Для нас, близко знавших Жу­кова, годы, проведенные с ним, — главная, самая су­щественная часть жизни. И мы судьбе благодарны за это.

 

1985 г.

КОМАНДНАЯ  ТОЧКА

 

Беседа с Маршалом Советского Союза А. М. Василевским

 

Александр Михайлович Василевский принадлежит к числу прославленных полководцев Советской Армии. Его жизнь  —  пример верного служения Родине, партии и народу. Выходец из гущи народной, он прошел путь воинской службы от командира роты в гражданской войне до маршала в войне Отечественной.

С именем маршала Василевского связана организа­ция и проведение крупнейших операций войны, ориги­нальных по замыслу и блестящих по своим результатам. Маршал Василевский удостоен многих высоких наград, в том числе награжден двумя Золотыми Звездами Ге­роя Советского Союза.

После войны А. М. Василевский принимал активное участие в строительстве и укреплении Вооруженных Сил СССР, был военным министром.

О своем пути Александр Михайлович Василевский рассказал в книге воспоминаний «Дело всей жизни».

Эта беседа — результат нескольких встреч с марша­лом в 1975 году. Александр Михайлович был уже тя­жело болен. Врачи запретили ему хоть сколько-нибудь работать, запретили с кем-либо встречаться и даже по­дыматься с постели. Но он сказал мне при первой же встрече: «Побеседовать с молодежью — очень важное дело. Это, возможно, самое важное из всего, что я еще успею...»

У меня сохранилось его письмо, датированное 27 ап­реля 1975 года.

«Дорогой Василий Михайлович. Посылаю очередные листки ответов. Делаю все в постели, лежа, в секрете от врачей и с руганью с членами семьи. Очень хотел бы еще встретиться с Вами, — но врачи даже с сыновьями встречу не разрешают... Будет необходимость — сокра­щайте. Если редколлегия почему-либо найдет беседу неподходящей, оригиналы прошу мне вернуть.

Сегодня чувствую себя несколько лучше. С сердеч­ным приветом А. Василевский».

Беседа с маршалом Василевским в «Комсомольской правде» была опубликована полностью. В том же виде она публикуется здесь.

 

 

Вопрос. Александр Михайлович, позвольте начать с маленького вопроса. Эта лупа у Вас на столе с тех вре­мен?

 

Ответ. Да. Это дорогая для меня реликвия. Во вре­мя войны это был мой инструмент. Через лупу на кар­тах я рассматривал названия рек, городов, селений, больших и маленьких, своих и чужих.

 

В. Догадываюсь, это тоже как память храните?

 

О. Часы эти сняли с приборной доски самолета, на котором я обычно летал на фронт. В 1944 году в осво­божденном районе на рулежке для взлета хвостовым колесом попали на мину. Ну, конечно, полсамолета как не бывало. К счастью, ни экипаж, ни сам я не постра­дали...

 

В. Значит, для Вас руководство войсками — это бы­ла не только работа в Москве  — в Ставке и Генераль­ном штабе.  Пороху тоже пришлось понюхать...

 

О. Все было...

 

В. Я буду спрашивать Вас главным образом об уп­равлении войсками. И поскольку Вы долгое время бы­ли начальником Генерального штаба, скажите коротко об этом главном штабе Отечественной войны.

 

О. Коротко... Это очень непростое дело — сказать о Генеральном штабе коротко. Вместе со Ставкой Верхов­ного Главнокомандования Генштаб был мозгом войны. А поскольку война, о которой мы говорим, не имела се­бе равных в истории, Генеральному штабу выпала ис­ключительно сложная и колоссальная по объему ра­бота.

Все, что происходило на огромном пространстве во­енных действий, Генеральный штаб обязан был не толь­ко знать, но и умело направлять и контролировать в со­ответствии с принятыми стратегическими решениями. Надо было учитывать все: силы свои и силы врага, наиболее вероятные замыслы противника, его излюблен­ные приемы, надо было учитывать моральный дух войск, способности военачальников своих и противника. Надо было знать, что имеется в резерве у нас и чем владеет в то же время противник: знать, что может дать фронту тыл, и умело организовать доставку всего необходимого в нужное место и в нужные сроки. Не забудем при этом: вся работа проходила в условиях непрерывно меняющейся обстановки, в условиях, когда противник противопоставляет тебе свою волю, свои замыслы... По­бедоносные итоги войны, достигнутые под руководством ленинской партии, являются не только торжеством на­шего социалистического строя, не только победой силы и духа нашей армии и парода, но и победой военной мысли, военной мудрости над противником, которого слабым не назовешь.

 

В. Что бы мы увидели, если бы заглянули в Генштаб, скажем, в 41—42-м годах?

О. Первое, что бросилось бы в глаза, это огромный зал связи — телефоны, телеграфные аппараты... Во­прос надежной связи с действующей армией был в то время вопросом вопросов. Генштабу нужна была опе­ративная, четкая информация. Без нее управлять вой­сками нельзя.

В Генштабе мы непременно увидели бы офицеров связи, доставивших документы на самолетах, увидели бы командующих, вызванных с фронта. В кабинетах Генштаба мы увидели бы оперативных работников над картами и расчетами. Выглядели мы тогда утомленны­ми и нередко буквально валились с ног от нечеловече­ского напряжения. Мне лично Сталин, помню, приказал непременно спать, хотя бы пять часов в сутки, и про­верял: исполняю ли этот приказ? Эта забота диктова­лась соображениями сугубо практическими. Генераль­ный штаб был рабочим органом Ставки. Тут анализи­ровался, суммировался весь поток информации о вой­не. В сжатом виде два раза в сутки мы докладывали ее Верховному Главнокомандующему. Основываясь на этом, Ставка принимала свои решения. Вряд ли надо говорить, насколько ответственны и серьезны были эти решения и какая ответственность в связи с этим лежа­ла на нас, генштабистах.

 

В. Где помещался штаб?

 

О. В Москве, большую часть войны на улице Киро­ва. Бомбоубежищем для нас служила станция метро «Кировская». Для пассажиров она была закрыта — по­езда проходили без остановки. Зал станции от колеи был отгорожен и поделен на рабочие помещения. Сюда же во время воздушной тревоги спускались Верхов­ный Главнокомандующий и члены Политбюро, находив­шиеся в Москве.

В критический момент осени 41-го года, когда из Москвы были спешно эвакуированы некоторые учреж­дения и дипломатический корпус, часть Генштаба то­же выехала из Москвы. Для работы со Ставкой была оставлена небольшая группа оперативных работников. Мне поручили ее возглавлять. Это было время неверо­ятного напряжения сил. Дни сливались с ночами. Жи­ли одной мыслью: отстоять Москву...

 

В. На посту начальника Генштаба Вы сменили Ге­оргия Константиновича Жукова?

 

О. Нет. В жесточайшие для нас августовские дни 1941 года было решено использовать командирский опыт Г. К. Жукова в войсках. Начальником Генштаба был назначен Борис Михайлович Шапошников. Это был талантливый, в высшей степени образованный человек, имевший огромный опыт штабной работы. Уважение бы­ло к нему безграничным. Сталин, называвший всех по фамилии, Шапошникова называл по имени-отчеству и — любопытная деталь — в знак особого расположения только ему позволял курить в своем кабинете.

Если говорить о человеческой благодарности, то Бо­рису Михайловичу я многим обязан в жизни. Он умел научить делу, был для всех образцом исполнения воин­ского долга и просто добрым, сердечным человеком. После ухода Б. М. Шапошникова из Генштаба иногда, обращаясь ко мне, Верховный говорил: «Ну, а что нам скажет шапошниковская школа?» Таким обращением можно было только гордиться.

На пост начальника Генерального штаба (думаю, не без участия Бориса Михайловича Шапошникова и вопреки моим просьбам не делать этого) в июне 1942 года был назначен я.

С благодарностью вспоминаю многих военных спе­циалистов в Генштабе той поры. Их волей, талантом, огромным опытом проводилась работа чрезвычайной важности. И среди этих людей особо теплое слово я должен сказать о моем близком друге и преемнике по Генштабу Алексее Иннокентьевиче Антонове.

Я познакомился с ним до войны, а в декабре  1942  года мы встретились в момент, когда Генштаб испы­тывал острую нужду в опытных руководящих работ пиках. Алексей Иннокентьевич на посту начальника штаба одного из фронтов показал себя опытным и спо­собным человеком. Мне по заданию Ставки приходи­лось часто выезжать на фронт, и я решил, что лучшего заместителя и желать не надо.

Вопрос о работе Антонова в Генштабе я поставил перед Верховным Главнокомандующим. Сталин не сра­зу признал огромный опыт и несомненный талант Ан­тонова. Требовались время, моя настойчивость и вы­держка Алексея Иннокентьевича, чтобы Верховный Главнокомандующий по достоинству оценил Антонова и, как принято говорить, сработался с ним. Я был очень рад этому. И когда на заключительном этапе войны Государственный Комитет Обороны назначил меня ко­мандующим 3-м Белорусским фронтом, я предложил передать пост начальника Генерального штаба Антоно­ву. Поступая так, я знал, что передаю дело в надеж­ные руки. И действительно, Генеральный штаб под ру­ководством Алексея Иннокентьевича Антонова блестя­ще разработал заключительные операции войны на за­паде.

 

В. Последнее слово во всем, что касалось руковод­ства войной, было за Ставкой?

 

О. Да, за Ставкой…

           О работе Ставки меня спрашивают чаще всего. Ду­маю, эти же вопросы побудили Георгия Константино­вича Жукова написать для второго издания своей кни­ги «Воспоминания и размышления» отдельную главу о Ставке. Жуков дал глубокий и объективный анализ работы этого главного командного пункта войны.

В нашем разговоре важно подчеркнуть следующее. Ставка не была неким собирающимся па регулярные заседания органом. Людям, которые просят меня при­слать или опубликовать хотя бы один снимок заседа­ния Ставки, я отвечаю: таких снимков просто не суще­ствует. За всю войну, если не ошибаюсь, в утвержден­ном составе Ставка не собиралась ни разу. Работа Ставки строилась особым образом. Верховный Главно­командующий для выработки того или другого опера­тивно-стратегического   решения  или   для   рассмотрения  других важных проблем вооруженной борьбы вызывал к  себе ответственных лиц, имевших непосредственное отношение к рассматриваемому вопросу. Тут могли быть члены и не члены Ставки, но обязательно члены Полит­бюро, руководители промышленности, вызванные с фронта командующие. Все, что вырабатывалось тут при взаимных консультациях и обсуждениях, немедленно оформлялось в директивы Ставки фронтам. Такая фор­ма работы была эффективной.

 

В. Это были коллективные решения?

 

О. Все важнейшие решения вырабатывались кол­лективно. Возникшая война была столь сложным явлением, что одному человеку безошибочное решение при­нимать было невозможно.

 

В. Случались в Ставке столкновения мнений?

 

О. Конечно! Иначе и быть не могло. Со Сталиным спорить, правда, решались не многие. Но сам он, слу­шая иногда очень горячие споры, улавливал истину и умел менять уже, казалось бы, принятое решение.

 

В. Какова была роль представителей Ставки на фронте?

 

О. При чрезвычайных обстоятельствах на том или ином фронте, при подготовке ответственных операций Ставка посылала на фронт своих представителей. Сам я в этой роли выезжал на фронт много раз. Это была ответственная работа. Оценить на месте возможности войск, поработать совместно с военными советами фрон­тов, помочь им лучше подготовить войска к проведению операций, наладить взаимодействие фронтов, оказать помощь в обеспечении войск поставками всего необхо­димого, быть действенным связующим звеном с Вер­ховным Главнокомандующим — таков лишь короткий перечень всяких забот, лежавших на представителе Ставки.

Верховный Главнокомандующий очень требователь­но относился к нашей работе. К исходу суток по теле­графу представитель Ставки обязан был доложить об­становку на фронте, сказать, что сделано за минувшие  сутки. В период наиболее ответственных сражений Глав­нокомандующий несколько раз в сутки звонил нам и выяснял интересующие его вопросы. Надо прямо ска­зать: Ставка держала руку на пульсе войны постоянно.

 

В. Говоря о руководстве войной, нам неизбежно при­дется коснуться личности Верховного Главнокомандую­щего...

 

О. Война затронула все стороны жизни нашей стра­ны. Надо было сплотить людей, надо было умело ру­ководить небывалой по масштабам вооруженной борь­бой, огромным и сложным хозяйством страны, перестра­ивать его, всецело подчиняя войне; надо было хорошо ориентироваться в мировой обстановке, не упасть ду­хом перед лицом драматических неудач начала войны и поддержать в народе веру в победу. Думая обо всем этом, испытываешь гордость за нашу партию.

Что касается Сталина, то, надо сказать, человеком он был незаурядным, с натурой сложной, противоречи­вой. В силу положения на нем лежала особая ответ­ственность.  Эту  ответственность  он  глубоко  сознавал.

Это вовсе не значит, что он не делал ошибок. На пер­вых порах войны он явно переоценивал свои силы и зна­ния в руководстве войной, основные вопросы крайне сложной фронтовой обстановки пытался решать едино­лично, что нередко приводило к еще большему ослож­нению обстановки и тяжелым потерям.

Будучи человеком сильной воли, но с крайне неурав­новешенным и жестким характером, Сталин в ту пору серьезных неудач на фронте часто выходил из себя, срывая гнев иногда и на людях, которых трудно было винить.

Но надо откровенно сказать: свои ошибки, допу­щенные в первые годы войны, Сталин не только глу­боко пережил, но и сумел сделать из них правильные выводы. Начиная со Сталинградской операции его от­ношение ко всем, кто принимал участие в разработке стратегических важных решений, резко изменилось к лучшему.

 

В. Александр Михайлович, не могли бы Вы вспом­нить несколько конкретных эпизодов работы с Верхов­ным Главнокомандующим?

 

О. В такой беседе, к сожалению, нет возможности иллюстрировать сказанное, хотя любопытного можно было бы вспомнить немало. Ну, вот один эпизод.

Ко мне Сталин относился всегда хорошо. На про­тяжении войны я неизменно чувствовал его внимание, сказал бы, даже чрезмерную заботу, как мне казалось, далеко мной не заслуженные. В особо хорошем распо­ложении духа Верховный мог сказать, например, такие слова: «Товарищ Василевский, вы вот массой войск ру­ководите, и у вас это неплохо получается, а сами, на­верное, и мухи не обидели...» Правда, ведь почти похва­ла? Но вот сейчас я прочту выдержки из документа, копию которого я тоже храню как реликвию... Вот. «Мар­шалу Василевскому. Сейчас уже 3 часа 30 минут 17 августа, а Вы еще не изволили прислать в Ставку до­несение об итогах операции за 16 августа и о Вашей оценке обстановки... Предупреждаю Вас, что в случае, если Вы хоть раз еще позволите забыть о своем долге перед Ставкой, Вы будете отстранены от должности на­чальника Генерального штаба и будете отозваны с фронта. И. Сталин». Телеграмма тогда меня потрясла. За все годы военной службы я не получил почти ни одного серьезного замечания по работе. Моя вина со­стояла в том, что, находясь в войсках (шло сражение за Донбасс), я действительно часа на четыре нарушил установленный порядок — к полуночи 16 августа по­слать донесение в Ставку.

Эпизод этот весьма красноречив.

 

В. Известно, что сам он всего один раз выезжал к фронту...

 

О. Да, это было в первых числах августа 1943 го­да, в момент подготовки Смоленской операции.

 

В. Поездка диктовалась необходимостью руковод­ства войсками, политическими соображениями, либо — выскажу свое предположение — Сталину все же требо­вались   какие-то   зрительные   представления    о   войне?

 

О. Характер деятельности Верховного Главнокоман­дующего не требовал таких выездов. Ставка ежедневно получала из всевозможных источников обширную и раз­нообразную информацию о положении на фронтах. Она  позволяла точно знать ход вооруженной борьбы на каждый день. Политические соображения? Допускаю. Но Ваша мысль о «зрительных представлениях» мне кажется интересной.

 

В. Командные кадры... Московский театр Вахтанго­ва возобновляет сейчас постановку пьесы Корнейчука «Фронт», с успехом шедшую во время войны. У Вас этот спектакль не вызвал бы каких-либо особых воспо­минаний?

 

О. Ну как же! Пьеса «Фронт» имела колоссальный общественный резонанс. В конце лета 1942 года она печаталась в «Правде». В Москве, если не ошибаюсь, ее поставили четыре театра одновременно. Проблема, в ней затронутая, волновала всех, по более всего нас, командный состав сражавшейся армии. В художествен­ной форме анализировался конфликт устаревших пред­ставлений о ведении войны с утверждавшим себя на полях новым полководческим мастерством. Вопрос сто­ял так: либо воюй по-новому, либо ты будешь смят.

Это была  суровая школа переучивания. Надо было решительно отказаться от устаревших, не оправдавших себя способов войны, требовались: творчество, мудрость и гибкость. Это был процесс благотворный для наших Вооруженных Сил. Но он касался живых людей и не всегда проходил безболезненно. Публикацию «Фронта» в газете некоторые встретили как посягательство на ав­торитет командующих. Я знаю, в Ставку шли телеграм­мы с требованием «немедленно прекратить вредную публикацию». Но важный процесс обновления набирал силу. Торжествовала известная истина: в решительные минуты жизнь находит лучших исполнителей своих за­мыслов. Война переучивала и растила новых талантли­вых полководцев советской военной школы.

 

В. Просматривая биографии наших прославленных военачальников, мы видим: почти все они начинали путь из самых низов...

 

О. Да. Очень важно подчеркнуть — и это высшая наша гордость, — прославленные военачальники — вы­ходцы из гущи народа. Жуков — из беднейшей кресть­янской семьи.  Конев — из крестьян, работал на лесопильном заводе. Рокоссовский — сын машиниста, тру­диться начал на чулочной фабрике. Еременко — из кре­стьян-бедняков, был пастухом. Баграмян — сын желез­нодорожного рабочего. Ватутин  — из крестьян. Чер­няховский — сын рабочего. Так перечислять можно дол­го. В начале 30-х годов эти люди командовали полка­ми, учились потом в военных академиях, сидели, что называется, «за одной партой», хорошо знали друг дру­га. Это воспитанные нашей партией люди. Знающие, преданные Родине, смелые и талантливые. Их приход к высоким командным постам был закономерен. Сталь эта ковалась до войны. В огне она закалилась и бес­пощадно разила врага.

Операции, проведенные в минувшей войне нашими военачальниками, изучают сейчас во всех военных ака­демиях мира. И если говорить об оценке их мужест­ва и таланта, то вот одна из них, краткая, но выра­зительная. «Как солдат, наблюдавший кампанию Крас­ной Армии, я проникся глубочайшим восхищением к мастерству ее руководителей». Это сказал Дуайт Эй­зенхауэр, человек, понимавший толк в военном искус­стве.

 

В. Александр Михайлович, ровно пять лет назад вот так же, в апреле, я беседовал с маршалом Жуко­вым. Даже несколько часов общения открывают мно­гое в человеке. А Вы ведь знали Георгия Константи­новича лучше, чем кто-либо другой...

 

О. Мы были друзьями. Все четыре года войны рабо­тали, что называется, рука об руку. Оба по заданию Ставки выезжали на важнейшие участки фронтов, раз­рабатывали и осуществляли целый ряд крупных и хо­рошо известных стратегических операций, оба командо­вали фронтами.

Жуков, без сомнения, стоит в ряду полководцев, ко­торых человечество не забывает. Это военачальник не просто большого таланта, он был наделен огромным мужеством, самообладанием, могучей волей. Жуков не боялся ответственности. А ответственность, выпавшая на долю всех, от солдата до маршала, измерялась са­мой высокой мерой — судьбой Родины.

В самые трудные, критические моменты войны я не видел Жукова растерянным и подавленным. Напротив,  в такие моменты он был особенно деятелен, сосредото­чен, целеустремлен. Для него не было непреодолимых преград, воля его ломала все, что стояло на пути. Этот человек был рожден побеждать.

Георгий Константинович получил все высшие воин­ские отличия, все высшие награды Родины. Но самой дорогой наградой была для него всенародная любовь. Эту любовь и признательность он чувствовал и очень ценил.

Окидывая взором пройденный Жуковым путь, я с гордостью думаю о социальном устройстве нашего го­сударства. Простой скорняк (скорняк — это мастер по шитью изделий из меха) стал маршалом, прославлен­ным полководцем, человеком, с чьим именем связаны победы в самой жестокой войне, какую знала исто­рия.

 

В. Александр Михайлович, рост мастерства многих молодых военачальников проходил на Ваших глазах и, судя по воспоминаниям, при Вашей личной поддержке. Кого конкретно в этой связи могли бы Вы вспомнить?

 

О. Я мог бы назвать сотни имен. Но если уж самый яркий пример — Черняховский!

Ивам Данилович Черняховский был одним из моло­дых генералов, мастерство которого вырастало от сра­жения к сражению.

Хорошее знание войск, многообразной боевой техни­ки, умелое использование опыта других, глубокие тео­ретические знания, настойчивость, твердость, личная храбрость (Черняховскому дважды было присвоено звание Героя Советского Союза) — черты полководца новой формации.

В войсках Черняховского очень любили. И было за что. Он чутко прислушивался к мнению подчиненных, умел их беречь, был прост в обращении, в каждом сол­дате видел товарища по войне. Тридцатисемилетнему генералу поручили командовать 3-м Белорусским фрон­том. Это было высшее признание его таланта. Доста­точно сказать, что в это же время 1-м Белорусским фронтом командовал Жуков, 2-м Белорусским — Ро­коссовский.

Черняховский был самым молодым из всех коман­дующих фронтами. Я искренне радовался его успехам.  Но увидеть час Великой нашей Победы Ивану Дани­ловичу не пришлось.

 

В. Обстоятельства гибели Черняховского?

 

О. Возле машины командующего на фронтовой до­роге упал вражеский снаряд. Черняховский получил смертельную рану... Такой же солдатской смертью кон­чилась жизнь Ватутина. Тоже был очень талантливый человек.

Есть имена, произнося которые мы должны снимать шапку. Ватутин, Черняховский, Ефремов, Карбышев, Панфилов... Это подлинные герои войны.

 

В. Можно ли было как-то уменьшить риск? Всякая жизнь дорога, по смерть командира — потеря особая...

 

О. На первом этапе войны особенно большие поте­ри были в среднем командном звене. Командир взво­да, роты, поднимавший людей в атаку, часто первым и погибал. Война научила: важнее командира иметь не в первом ряду атакующих, а в точке, откуда видно, как развивается бой, и откуда удобнее управлять боем. Потерь стало меньше, и управление боем улучши­лось.

Для высших командиров риск гибели на войне был, разумеется, меньше, чем у солдата. И все же много командиров погибло. Командные пункты многих час­тей и соединений при проведении оборонительных и наступательных операций находились практически на передовой. Командиры танковых частей и соединений управляли боем из танков. Капитан гибнущего кораб­ля разделял участь матросов. И потом разные ситу­ации, азарт боя, необходимый риск, масса всяких слу­чайностей. Все это, конечно, приводило к потерям.

Вот посмотрите на этот снимок. Искореженная взры­вом легковая автомашина: весь передок вместе с мо­тором отбросило в сторону. Просто не верится, что я сидел в ней рядом с шофером. Оба мы каким-то чу­дом остались живы. Было это на второй день освобож­дения Севастополя: очень хотелось сразу увидеть, как выглядит многострадальный город-герой. Ехали по до­роге, где прошли уже сотни машин, и все же напоро­лись на мину. Всего не расскажешь…

 

В. Время отделяет нас от минувшей войны. В вос­приятии ее все большее значение приобретают глав­ные вехи: сражение под Москвой, Сталинград, Кав­каз, Курская дуга, битва за Днепр, Белорусская опе­рация, сражение за Берлин... О котором из назван­ных сражений Вы обычно вспоминаете в первую оче­редь?

 

О. Трудно сказать... Чаще всего сражение под Мо­сквой, Сталинград и битву на Курской дуге. Я видел там сверхчеловеческие усилия наших солдат. Они сде­лали все возможное и невозможное. Сам я участвовал в разработке и осуществлении этих операций. Ну и на­до не забывать — это ведь были поворотные точки войны...

 

В. Как вышло, что Сталинград, а не какой-либо другой город, стал местом ожесточеннейшей битвы?

 

О. Получив суровый отпор под Москвой, летом 1942 года фашисты ставили своей целью хлынуть на юг, «лишить русских возможно большего количества экономических центров». Главной целью считалась кав­казская нефть. Выигрыш обещал быть двойным: ли­шить нас нефти, получив ее в свои руки. Фашисты счи­тали также: успех на Кавказе поможет втянуть в войну на их стороне Турцию и перережет нашу связь с союз­никами, шедшую через Иран. Сталинград в этом пла­не упоминался как город, которого «надо попытаться достичь или, по крайней мере, подвергнуть его воздей­ствию тяжелого оружия... как центр военной промыш­ленности и узел коммуникаций». Удар в этом направ­лении оберегал левое крыло армий, устремившихся на Кавказ. Данному направлению в планах врага таким образом отводилась вспомогательная роль. Но скоро, вопреки расчетам нацистских стратегов, направление из вспомогательного превратилось в решающий учас­ток борьбы на всем советско-германском фронте. Сю­да фашисты вынуждены были стягивать все больше и больше войск. Фашистам казалось: еще рывок, и они опрокинут нас в Волгу. Полоска земли, на которой мы «зацепились», в самом деле напоминала на картах узенький лоскуток. Но в том и величие духа нашего войска:   выстояли  там,  где,    казалось,  выстоять  было  нельзя! И в этом месте распаленному схваткой зверю умело и хладнокровно был поставлен капкан. Огром­ное число техники и почти что треть миллиона живой силы врага оказались в ловушке.

 

В. Можно ли проследить замысел операции боль­шого масштаба, увидеть «семечко», из которого выросло дерево?

 

О. Не всегда. Но в Сталинградской операции за­рождение замысла зафиксировано. И я один из тех, кто (прибегаю к Вашему образу) держал это «семеч­ко» на ладони.

Теперь, имея возможность сопоставлять по датам, что делали в наших штабах и что в это же время де­лал противник, с любопытством останавливаешь вни­мание на двенадцатом дне сентября 1942 года. В этот день Паулюс из-под Сталинграда вылетел в Винницу. Туда же прилетел Гитлер. И Паулюс получил приказ взять наконец Сталинград решительным штурмом. В тот же день, 12 сентября, из-под Сталинграда в Мо­скву прилетел заместитель Верховного Главнокоманду­ющего Георгий Константинович Жуков. Мы сразу же встретились в кабинете у Сталина.

Речь шла о Сталинграде. Положение там для нас резко ухудшилось. Нужны были новые силы. Главно­командующий, помню, склонился над картой. Мы с Жуковым отошли в сторону и очень тихо обсуждали возможные действия. Сталин вдруг выпрямился: «А ка­кое еще решение вы предлагаете?» Мы изложили идею. На другой день Сталин вызвал нас обсудить ее более подробно, уже с первой прикидкой сил и возможностей. Замысел операции Сталин сразу же оцепил, он ска­зал: «То, что мы здесь обсуждали, кроме нас троих, пока никто не должен знать». Так выглядит «зерно», из которого выросла наша победа на Волге.

Не надо, однако, преувеличивать роль идеи самой по себе. Идею можно загубить, если действовать не­умело. Но тут все, что последовало за первым замы­слом, было сделано безукоризненно.

 

В. Мы уже говорили о коллективном уме. В Ста­линградской операции этот принцип хорошо соблю­дался?

 

О. Да. На разных этапах разработки плана контр­наступления к делу подключились все, от кого зависел успех. Ставка учитывала все точки зрения. В связи с этим приведу мало кому известный эпизод.

В канун решительного наступления я находился в войсках у Сталинграда. До условленного часа остава­лось два дня. И вдруг звонок из Ставки: Главнокоман­дующий требует, чтобы я немедленно вылетел в Мо­скву. Он сразу же принял меня и показал письмо ко­мандира 4-го механизированного корпуса В. Т. Воль­ского. Этому корпусу предназначалась решающая роль в операции. Комкор писал в Государственный Комитет Обороны, что запланированная операция под Сталин­градом при том соотношении сил и средств, какие сло­жились к началу наступления, не только не позволяет рассчитывать на успех, но, по его мнению, обречена на провал со всеми вытекающими отсюда последствиями. Далее Вольский писал, что как честный коммунист он просит немедленно проверить реальность принятых пла­нов, пересмотреть их и, может быть, отказаться от них совсем.

Государственный Комитет Обороны, естественно, по­требовал от меня объяснений. Я выразил удивление по поводу письма и заявил, что никаких оснований не только для отмены подготовленной операции, но и для пересмотра сроков ее начала не существует.

Сталин приказал тут же соединить его по телефо­ну с Вольским. После короткого совсем нерезкого раз­говора он сказал, повернувшись ко мне: «Не обращай­те внимания на письмо. А Вольского оставьте в корпу­се командиром.  Я  уверен, он будет хорошо драться».

 

В. Ну и как показал себя Вольский?

 

О. Его корпус сражался великолепно.

 

В. Александр Михайлович, наверное, можно при­помнить момент — день и час, когда Вы лично почув­ствовали: война выиграна...

 

О. День и час обозначить, я думаю, невозможно. В победу мы верили в самые трудные дни. Сражение под Москвой показало: выстоим. Сталинград показал:  выстояли. Третий этап — Курская дуга. Под Прохоровкой я почувствовал: противник выдохся, наступатель­ный порыв его иссяк. Я подумал тогда: ну теперь на­ступать будем мы. В те дни каждый, кто чувствовал пульс войны, понял: пришел и на нашу улицу празд­ник.

 

В. Теперь несколько частных вопросов. Разведка. Какова была ее роль в минувшей войне?

 

О. Очень большой. Без знания сил и замыслов вра­га не готовится ни одна операция.

 

В. Какого уровня разведывательными сведениями пользовались Вы лично, планируя ту или другую опе­рацию? Ставились ли военной разведке особые за­дачи?

 

О. Конечно, ставились. И сведения нас интересо­вали самые разные. Рассмотрим эту проблему на при­мере сражения на Курской дуге. Анализ обстановки показывал: именно тут фашистское руководство попы­тается дать решающее сражение. Но этого мало. Пред­положения нуждались в подтверждении разведкой, ибо в истории войн известно немало случаев, когда против­ник наступает не там, где его ждут. (В этом, между прочим, состоит один из важных законов умения вое­вать.)

Наша стратегическая разведка сработала хорошо. Мы получили полное подтверждение: да, именно на Курской дуге летом 43-го года надо ждать главного удара немцев. Мы хорошо подготовились к битве. Но крайне необходимо было узнать день и час начала фашистского наступления. За этой тайной мы напря­женно охотились. Войсковым разведкам была дана за­дача: во что бы то ни стало добыть «языка». Подоб­ные операции войсковая разведка выполняла обычно успешно и скоро. Тут же ничего не могли сделать да­же самые опытные разведчики: фашистское командо­вание отдало приказ предавать полевому суду коман­диров, из частей которых будут выкрадены солдаты. Каждую ночь наша разведка, теряя людей, возвраща­лась ни с чем. А в наших главных штабах ждали. Жда­ли с нетерпением, я бы сказал, с нервным нетерпени­ем, очень нужных для нас сведений: «День и час». Это  дало бы возможность в самый нужный момент упредить начало вражеского рывка, обрушить на фашистских солдат всю силу артиллерии и бомбового удара как раз в тот момент, когда они сосредоточатся в пе­редних траншеях. Возникла необычная ситуация: проб­лема «языка» волновала всех, вплоть до Верховного Главнокомандующего.

В ночь на 2 июля поступившие в Генштаб сведения разведки говорили, что наступление надо ждать в бли­жайшие 3—4 дня. Нам же важны были День и Час. И разведка сделала свое дело. На Воронежском фрон­те захваченный пленный показал, что войскам розданы  на руки сухой паек, порции водки и что 5 июля они  должны перейти в наступление. На Центральном фрон­те другой немецкий солдат, захваченный нашей развед­кой в момент, когда он делал проходы в минных по­лях, показал: наступление начнется 5 июля в 3 часа утра.

Показания и обстоятельства захвата пленных мы, разумеется, подвергли тщательному анализу. (Немцы были неплохими мастерами дезинформации.) И только после этого мы решили: пора!

5 июля в 2 часа 20 минут артиллерия и авиация двух наших фронтов огнем большой мощи накрыла не­мецкий передний край. Внезапность вражеского наступ­ления была сорвана. Потери немцев были очень боль­шими. В местах сосредоточения под огонь попала жи­вая сила и техника, дезорганизована была тщательно подготовленная фашистами система артиллерийского огня, нарушено управление войсками. Сорвана была внезапность удара, имеющая на войне огромное значе­ние.   Оправились   немцы  только  к   шести   часам  утра.

 

В. Разведчиков вряд ли можно считать обойденны­ми славой. В литературе, в кино в последние годы раз­ведчик — фигура очень приметная, иногда даже соз­дается ощущение: разведчик стал почти что главной фигурой войны. Что Вы скажете по этому поводу?

 

О. Я могу сказать только частное мнение. Все, кем была завоевана наша Победа, не должны быть забыты. Но ничто не должно заслонить ратный подвиг просто­го солдата. Он, солдат, — главный герой войны. Его нечеловеческим усилием спасено Отечество.

 

В. Несколько слов о тайне своей и чужой...

 

О. В этом смысле проблема всегда однозначна: вы­ведать тайну врага и сохранить свою. Это важная часть искусства войны. Возвращаясь к подготовке контрна­ступления под Сталинградом, я должен сказать: тайна тут тщательно сохранялась.

В процессе сосредоточения войск соблюдалась стро­жайшая маскировка. Все передвижения производились только ночью, без малейшего огонька. На день все за­мирало. Войска скрывались в оврагах, балках, лесках. Приостановлена была почтовая связь фронтовиков со своими семьями. (Перемещение полевых почт могло на­толкнуть врага на передвижение войск.) Учтены были все средства сохранения тайны. Сами в это же время мы глядели за противником в оба. Беспрерывно, круг­лые сутки, велась визуальная и звуковая разведка. С самолетов систематически проводилась съемка распо­ложения войск, особенно там, где мы намечали про­рвать оборону...

На Нюрнбергском процессе ближайший сподвижник Гитлера генерал-полковник Йодль показал: «Мы пол­ностью просмотрели сосредоточение крупных русских сил на фланге 6-й армии... Раньше здесь ничего не бы­ло, и внезапно был нанесен удар большой силы, имев­ший решающее значение». Вот что значит уметь сохра­нить тайну.

 

В. А военная хитрость?

 

О. Военная хитрость тоже важная часть искусства войны. К ней непременно прибегают и солдат и мар­шал. Солдат, к примеру, надевает на палку каску и по­дымает ее над окопом, определяя, откуда стреляют. У маршала хитрость иного масштаба. Жуков на Халхин-Голе умело организованной дезинформацией вну­шил японцам, что готовится к обороне, а сам готовил­ся к наступлению. И это решило исход сражения.

Фактов военной хитрости можно привести много. Но надо заметить: прибегая к ней, важно не считать врага дураком. Только в этом случае хитрость прино­сит успех.

Немцы, разумеется, тоже были мастера на разные хитрости. Одна  из  них:  готовясь к войне с нами, они  довольно умело создали впечатление, что готовятся напасть на Англию. Обжегшись взять Москву лобовым ударом, фашисты на лето 1942 года подготовили на­ступление на юге. Зная, как важно нам удержать Мо­скву и как мы ее бережем, они разработали дезинфор­мирующую операцию, назвав ее «Кремль». И, надо при­знать, это ввело нас на некоторое время в заблужде­ние. Неудачи летом 1942 года объясняются отчасти тем, что наши силы были расставлены без точных зна­ний реальных планов врага.

Мы, в свою очередь, больших масштабов операцию по освобождению Белоруссии сумели подготовить с во­енной хитростью. Немцы ждали нашего главного уда­ра совсем в другом месте...

 

В. Недавно в архиве я с волнением рассматривал карту одного из сражений. Красные стрелы, множество разных пометок...

 

О. Карта для тех, кто умеет ее читать, — действи­тельно волнующий документ. Карта содержит в себе информации больше, чем иная толстая книга. Над кар­той, сопоставляя и увязывая тысячи разных известных и не вполне ясных фактов, полководцы просиживают много часов, чтобы принять единственно верное ре­шение.

 

В. Разглядывая карты, невольно обращаешь внима­ние: многие из сражений проходили по рекам и даже вошли в историю по названию рек. Битва на Волге. Битва на Днепре. Висло-Одерская операция...

 

О. Да, это действительно так. Можно вспомнить битву на Сомме в первую мировую войну. Битву на Калке — предвестницу татаро-монгольского ига. Полез­но вспомнить, почему московского князя Дмитрия ста­ли звать Дмитрием Донским, а новгородского — Алек­сандром Невским. Реки всегда были рубежами, кото­рые обязательно учитывались противниками. Одна сто­рона на этом рубеже закреплялась, оборонялась, дру­гой надо было найти в себе силы этот рубеж одолеть.

Фашисты после того, как им сломали хребет под Курском, перешли к стратегии обороны. Днепр они объявили неприступным валом. И действительно, по­строили за рекой прочную полосу укреплений. Нам очень важно было с ходу, без задержки, осилить этот  рубеж. Солдаты знали: за успешное форсирование Днепра будет присваиваться звание Героя Советского Союза. Успешное форсирование этой реки — одна из славных страниц войны.

Днепр  — большая река. Но, случалось, и малень­кая речушка становилась местом очень жестоких боев. Мы с вами разговор этот ведем для читателей моло­дых. Пусть на карте юго-западнее Сталинграда они отыщут синюю жилку с названием Мышкова. Речка эта впадает в Дон чуть выше станицы Нижне-Чирская. На этой речке решилась судьба Сталинградской бит­вы. Манштейн, спешивший на выручку окруженному Паулюсу, был остановлен именно тут. Прямо с тяже­лого марша войска Малиновского заняли оборону по Мышкове. Она была единственным местом на голой равнине, где бугры родной земли могли нам помочь вы­стоять.

Два дня, ни на минуту не затихая, длился тут страшный бой за каждую пядь земли. Я, находясь с Малиновским в Верхне-Царицынском, с затаенным ды­ханием слушал известия с Мышковы. До фашистских позиций в кольце Манштейну надо было пройти всего 35—40 километров. Окруженные слышали грохот боя и ждали: вот-вот Манштейн протянет им руку. Но Манштейна разбили. В маленькой речке потонула надеж­да фашистов поправить дело под Сталинградом.

 

В. Всех, кто помнит войну, спрашивают: день на­ивысшей тревоги? Самый радостный день?

 

О. Определенно ответить трудно. В 41-м осенью, когда беда подступила к самой Москве, была череда очень тревожных дней... Не забуду и день 23 августа 1942 года под Сталинградом. Фашисты достигли Вол­ги. Телефонно-телеграфная связь была прервана. По радио открытым текстом пришлось докладывать в Став­ку о крайней серьезности положения и о мерах, кото­рые мы принимали у Сталинграда.

Счастливые дни... Ну, конечно, я, как и все, назо­ву день, когда мы узнали: война окончена! День По­беды — день нашей общей радости. Но должен ска­зать: и в ходе войны радость нас посещала. Я почему-то хорошо помню ночи под Новый год. Даже в труд­ное время в них светились теплые огоньки. На пороге 42-го  года  мы  жили  победой,  одержанной  под Москвой. Ночью под 43-й мне поручили передать благодарность Верховного Главнокомандующего войскам, отли­чившимся в Сталинграде. Сам я чувствовал себя ча­стью этого войска. Ощущение победы заполняло сердце. Стояла чистая лунная ночь. В затемненных домах Котельникова кое-где поблескивали искорки от самокру­ток и зажигалок. Слышалась тихая речь. Мне хотелось тогда обнять и поздравить каждого встречного. С вос­тока тянул обжигающий щеки морозный ветер. Я по­думал: этот ветер будет теперь нам попутным.

 

В. Александр   Михайлович,    в    Вашей   книге   «Дело всей жизни» я внимательно следил за истоком пу­тей юноши Василевского. Вы мечтали стать агрономом или землемером. Эта любовь к земле сохранилась?

 

О. В юности очень непросто решить задачу, какой дорогой пойти. И в этом смысле я всегда сочувст­вую тем, кто выбирает дорогу. Я в конце концов стал военным. И благодарен судьбе, что вышло именно так, и думаю, в жизни я оказался на своем месте. Но страсть к земле не исчезла. Я думаю, каждый человек так или иначе испытывает это чувство. Очень люблю запах та­лой земли, зеленых листьев и первой травы. В мои го­ды я не устал радоваться жизни, хотя, конечно, восемь­десят лет — это восемьдесят лет. Вот с внучкой мы ждали прилета скворцов в новый скворечник, ждали, когда появится первая травка, сейчас ждем: вот-вот зацветут вишни...

Жизнь прожита. Если Вы спросите о ее главных цен­ностях, то вот они. Бегает внучка. Две другие мои внучки стали уже взрослыми. Растут мои правнуки. Два сына, считаю, выросли полезными гражданами страны. Один — военный, другой — архитектор. Сча­стье видеть на склоне лет близких тебе и полезных для Родины людей — большое счастье. Но этого мало для человека. Важно еще чувствовать: жизнь прожи­та с пользой для общества. Я это чувствую. Я горжусь принадлежностью к партии коммунистов. Горжусь, что в трудный для Родины час я был нужен моему народу и отдал ему все, что имел.

Молодым людям я должен сказать о главной цен­ности в человеческой жизни. Я всякое повидал, видел и много смертей. Больно было, когда человек умирал в двадцать лет.  Но как умирали эти ребята!  «За  Родину!» — это было часто последнее слово в человечес­кой жизни... Очень хочу пожелать молодым людям: постигая мудрости бытия, помните: Родина — главное наше богатство. Цените и берегите это богатство. Ду­майте не о том, что может дать Родина вам. Думайте о том, что можете вы дать Родине. В этом главный ключ к хорошо осмысленной жизни.

 

1975 г.

 

ПИСЬМА   С  ВОЙНЫ

 

Сейчас вы прочтете письма-дневник солдата Адоль­фа Павленко. Написаны они человеком девятнадцати лет в самые трудные дни войны.

Несколько слов из биографии. Он вырос на Укра­ине, в семье сельских учителей. Родители, мечтавшие в двадцатые годы о мировой революции, дали сыну немецкое имя, но звали его в семье на украинский лад — Доля. После школы Адольф Павленко посту­пил в Киевский университет на физический факуль­тет. Тут и застала его война. Дальнейшее видно из его дневника. Письма он посылал отцу, эвакуирован­ному в Уфу. Мать и брат в это время находились на занятой врагом территории. До встречи с матерью сын не дожил, хотя часто думал об этом дне.

Возможно, только материнская память хранила бы образ этого парня. Сколько таких полегло от Бреста до Волги и на обратной дороге — от Волги к Берлину! О каждом в отдельности не напишешь. Но тут мы име­ем случай, когда сам человек рассказал о войне, о сво­ем времени и о себе. В солдатском окопе Адольф Пав­ленко вел дневник. Да, пожалуй, так надо назвать его регулярные письма с войны. Солдатский мешок — не­надежное место для хранения записей. Адольф Пав­ленко отсылал их отцу. И вот сегодня, двадцать семь лет спустя, эти письма в наших руках.

Пережившим войну нельзя без волнения видеть сол­датские треугольники со штемпелями полевой почты и военной цензуры. За неимением бумаги Адольф Пав­ленко писал на обертках концентрата гречневой каши  и  солдатского табака, на обрывках боевого листка. По­лустертые буквы. Следы окопной земли и воды. Склеены письма хлебным мякишем или мылом. Перед нами  человеческий  документ,   ценность  которого особен-но велика потому, что очень мало людей на войне на­ходили силы и время вести дневники.

Писал Павленко урывками, но регулярно до послед­него дня. Его дневник — это подсознательное стрем­ление быть летописцем своего времени, результаты раз­думий, способ сохранить связь с жизнью, от которой оторван войной. Писал он о том, что видел и чувство­вал. Видимость временами была не более ста шагов от окопа. Но нам наряду с воспоминаниями о войне больших командиров очень важно знать, как воевал, чем жил, что думал в окопе простой солдат-пулеметчик. С братом Адольфа, Владиславом Павленко, мы про­чли письма и бережно выбрали все, что может сегод­ня представлять для нас интерес.

В дневнике вы увидите: Адольф Павленко и на вой­не оставался немного  студентом.  Этим  он  выделялся, наверно, среди товарищей по окопу. Но это уже и сол­дат,   со  всеми  поровну    разделивший  тяжесть  войны. Он каждый день видит смерть, хоронит товарищей, с которыми ел из одного котелка.  И воюет.  Солдат не успел прославить себя чем-нибудь. Он просто добросо­вестно воевал. Не всегда он верил в возможность ос­таться живым, но даже в самое трудное время верил в победный исход войны. И был он совсем молодым. Читая  письма,    я  вспомнил  песню:    «Мальчишки,  мальчишки,  вы первыми ринулись  в  бой, мальчишки,  мальчишки страну заслонили собой...» Перед нами один из этих мальчишек. В первое лето войны студентом-пер­вокурсником он идет рыть окопы под Киевом, узнает муки военного отступления,  идет в армию доброволь­цем и становится пулеметчиком зенитного взвода. Вче­рашний мальчишка пьет полную чашу солдатских не­взгод. В дневнике мы хорошо это чувствуем. И каза­лось  бы, личность  человека должна потеряться, раст­вориться  в огне.  Нет! И  на  войне  человек  сохранял свой внутренний мир, убеждения, даже привычки. Сол­дата Павленко радуют небо,  колоски ржи,  свисающие в окоп, он жадно ждет писем, близко к сердцу прини­мает газетные новости.  Он непрестанно просит: приш­лите книги.  (И удивительно: из далекой Уфы полевая почта  приносила  книги  в  солдатский  окоп!)   Человек на войне размышлял, верил, мечтал и рос, в окопе он познавал мудрость и назначение жизни. «Когда я смот­рю на пашню, у меня появляется неудержимое желание во весь рост, открыто стоять среди поля и рабо­тать, отдавать ему все силы. Но, увы, голову выше бру­ствера не поднимешь...» — это строчки из дневника.

Глазами Адольфа Павленко мы видим солдатский быт и будни войны. Нам, живущим в мирном тепле, трудно сейчас представить, как это можно много суток подряд сидеть в окопе, залитом водой, как уцелеть, когда каждый метр земли перепахан снарядами! Сдер­жанный, без лишних красок и восклицаний репортаж с линии боя убеждает нас: человек все может вынести и победит, если защищает правое дело.

Читая дневник, мы присутствуем на маленьком плац­дарме войны, возле зенитного пулемета. Но мы все-таки чувствуем и большое время войны. По мыслям солдата, по приметам военного быта мы чувствуем: это тревожный 42-й. В 43-м мы видим: солдат повзрослел, возмужал, и вся жизнь со множеством мелких окоп­ных примет говорит о больших переменах в войне.

Но до Берлина было еще далеко. Солдат Павлен­ко в 43-м году увидел только ранний рассвет нашей Победы. Он был одним из многих, не узнавших конца войны. Но к нам дошел голос солдата. Удивительно чистый голос человека сражающегося и любящего, мыслящего и мечтающего. Напомним: он жил всего двадцать лет...

Погиб Павленко на Калининском фронте в боях за Невель.

 

 

 

1942 год

 

4        августа

 

Мой адрес:  Полевая почта  1526, взвод ПВО.

На нашем участке сейчас затишье, и странно, что где-то на юге идут ожесточенные бои. Живем в блин­дажах, вырытых в земле и укрепленных от мин. По тревоге бежим к пулемету. Я сейчас командир отделе­ния (сержант), и в моем подчинении расчет зенитного пулемета.

Мы на Воронежском фронте. По ту сторону До­на — немцы. Погода у нас хорошая, стоят хлеба, сол­нечно. Кроме еды из полевой кухни, варим картошку.  С  пулеметом заняли позицию в подсолнухах.

 

16—17 августа

 

 Затишье сменилось ожесточенными боями. Пятый   день   наш   взвод  находится     па   передовой. Кое-кто уже  погиб,   некоторых  ранило.  Одного парня я всю ночь тащил к переправе.

Вернулся к нашим — их тоже осталось двое. Тя­желые предчувствия...

 

24 августа

 

Над письмом к вам вспомнил преподавателей, нашу группу, вспомнил почему-то танго «Твои письма» на старой пластинке, которую мы крутили в нашем милом уголке на 4-м этаже...

Сурово шумят вершины сосен, а внизу тихо. Трещат стрекозы. Когда не падают мины, как будто и нет вой­ны. Иногда мина почему-то не разрывается, тогда ста­новится как-то неприятно (шлепок, а взрыва нет) и ждешь, когда послышится новый свист и разрыв...

Видел во сне много яблок. Это потому, наверно, что каждый день — пшеничный суп и чечевичный от­вар... Что известно об  университете?

                

30  августа

 

Постепенно надвигается осень. Утрами над Доном сто­ит такой туман, что не видно противоположного бере­га. А днем сверкают на солнце меловые скаты — вдоль берега вьется насыпь железной дороги.

14 августа освобождали один населенный пункт (ес­ли внимательно читать сводку, то это пункт К* южнее Воронежа  (*Коротояк)) и благодаря «умелому» командиру попали под перекрестный огонь наших и немецких автоматчи­ков... Все время против нас действовала немецкая ди­визия, а сейчас прислали полк эсэсовцев. Самоуверен­ные. Наступали чеканным шагом, шинель нараспашку, с галстуками. Троих взяли в плен. Они все спрашива­ли у наших конвоиров, далеко ли до Волги. Говорят, что Гитлер обещал им конец войны, когда выйдут к Волге.

Хорошо действует наша «катюша». Батарея появ­ляется на день раза два-три. Дрожит земля. В густом облаке черного дыма сверкают языки пламени. И тут же в стороне немцев — гром взрывов, все горит. Пленные мадьяры говорят, что они не боятся наших ору­дий и самолетов, но боятся «катюши». При этом мадь­яр прикидывает три пальца левой руки к пяти правой, и получается наша восьмиствольная «катюша»...

 

2 сентября

 

Наше новое место в нескольких десятках метров от Дона. Фронт на том берегу. Пули к нам залетают все время. Неприятно, но привыкаешь.

Горит населенный пункт на другой стороне. От это­го городка уже ничего не осталось. За него три меся­ца идет бой. Я был в городке: разрушенные дома, раз­вороченная линия железной дороги, валяются облом­ки домашней утвари. Ни души прежних жителей. Толь­ко кошки почему-то не покинули городок. Иногда слы­шишь вдруг: «Мяу!» И становится жутко...

Вечером в наших кустах начинается жизнь. При­езжают подводы с продуктами, кухни, раненых отправ­ляют в санчасть. Шумят старшины — разыскивают лю­дей из своих подразделений, спорят ездовые, наша братва делит сахар и сухари, кто-то кашляет, жалует­ся, что не привез старшина табаку... И вдруг загорит­ся ракета, пущенная из нашего или немецкого самоле­та. Тогда все движение прекращается, люди скрыва­ются по кустам, а если кто зазевался — со всех сто­рон несется такая художественная критика, что винов­ный падает и, кажется, даже не дышит. Но погасла ра­кета, и все опять, как в муравейнике, зашевелилось, задвигалось...

А днем сидим по окопам. В последнее время ведем истребительную войну со вшами. Думаю побрить голо­ву— все же меньше будет для них убежища на исху­давшем солдатском теле.

Утром, когда всякое движение прикрывается тума­ном, ходим к Дону за водой, запасаемся на весь день. Вода медленно-медленно течет куда-то вниз. Иногда плеснет рыба, свистнет в воздухе кулик или плюхнет о воду пуля...

Иногда встретишь друга, которого давно не видел, поздороваешься: «Жив, Николай! Здорово, друг...» Ра­достно на душе становится, разговоришься, вспомнишь что-нибудь хорошее или плохое, пережитое вместе. А потом он уходит в одну сторону, ты — в другую, и думаешь: «А встретимся ли еще?..»

 

7—8 сентября

 

Три ожесточенные атаки, которые мы отбили. Много раненых. Нарушилась почтовая связь, так что сразу получил три письма. Отправляю свои. Конверты я при­способился склеивать мылом или хлебом — хорошо по­лучается! Вечером лил дождь. Сейчас, в 12 дня, теп­ло. От наших плащ-палаток столбом поднимается пар, сушим портянки.

Видел вчера автоматчиков, приданных нашему пол­ку. Они шли гуськом по мокрой земле в плащ-палат­ках. Подумал: им бы еще читать «Пионерскую правду». Я и сам, правда, такой же желторотый, как эти ребя­та. Но я уже пообстрелян...

Ночью произошли события, которые в сводках обыч­но изображаются так: «После ожесточенных боев с пре­восходящими силами противника, в ходе которых про­тивнику нанесены значительные потери, наши войска отошли на новые позиции...»

 

13 сентября

 

В  последнее время непрерывно кочуем с места на место.  Остановились — сразу роем  блиндажи и окопы. Все мы настолько привыкли к окопам, что, когда ока­зываешься один в поле или в деревне, становится как-то не по себе — все думаешь, куда спрятать голову.

Самоснабжение идет полным ходом, как у лесных зверят. Идешь по лесу и видишь, как ребята варят тык­ву, картошку, лопают, зеленые помидоры. Это все — дополнение к пайку (800 граммов хлеба, 80 граммов крупы и 20 граммов сахара в день). Но увы! На ок­рестных плантациях картошка подходит к концу. И са­мое главное — нет соли. Мне доверили хранить кро­шечный мешочек с солью. Но кто-то его «одолжил». Взводный от злости чуть меня не пристукнул.

Многих товарищей и друзей уже нет в живых, уже не увидишь их. Печально глядеть на треугольные пись­ма к одному из них. Пишет девушка. А парня уже три недели нет на земле...

 

16 сентября

 

Холодно. Ночью кутаюсь в плащ-палатку, однако прохлада заполняет все лазейки и щиплет, щиплет... У меня на левой руке пристроился здоровенный чирей,  от  которого рука неистово ноет. Надо бы перевязку, но нечем. Есть один индивидуальный пакет, но я хра­ню его для более важного случая. В ротах один пакет выдают под расписку на пять бойцов, однако это не так уж важно.

Запасаемся теплой одеждой. В огнеметной роте я видел ребят с огромными вещмешками, а иные несли под мышкой валенки и полушубки. Невиданное богат­ство! Дошло до того, что наш капитан вызвал их коман­дира для уточнения:  что это за  армия  и  откуда все  это?

Регулярно получаем газеты — местные, фронтовые, и центральные. Узнали, что дела на Кавказе неваж­ные...

Я по-прежнему нахожусь во взводе ПВО. По штату нам полагается три грузовых автомобиля и три круп­нокалиберных зенитных пулемета. Но пока мы имеем только «максима» с зенитным прицелом. Все время бои. Из 15 ребят осталось лишь 7 человек.

 

27 сентября

 

Теперь нас двое всего. Случись что-нибудь — взвод ПВО перестанет существовать. Живем на волоске от возможных событий, но все же мы двое — пока по-прежнему взвод.

Недавно по заданию командира полка, майора, был в тылу. В 40 километрах от фронта в селе слушал во­ронежских артистов. Какое-то чудо! Исполнялись «Ту­рецкий марш» Моцарта, «Неаполитанская песня» Чай­ковского. Этот день вспоминаю все время. Подымается дух, сердце наполняется верой в победу и в возмож­ность остаться живым в этой войне...

Раздобыл 12 открыток, а то хоть на лбу пиши. В один батальон пришло письмо, написанное на бере­зовой коре! Искусство или трагедия?..

Сегодня прозевали немецкий самолет. А могли бы сбить. Тут под бомбами испытываешь радость, которую описать невозможно, когда видишь, как падает с дымным хвостом «юнкерс».

Странно. Вернулось почти летнее солнце. Из трещин  в  соснах, раненных осколками, вытекает живица. Кап­ля медленно набухает, увеличивается в размерах. И срывается в  бездну — падает  мне  на  бумагу или  на  землю возле пенька. Наверно, и жизнь наша как эта капля живицы...

Регулярно получаем газеты и письма. Но нашему взводу газету не дают — «вас всего двое». Прочел вче­ра о делах в Сталинграде. Тревожно. Кто думал, что немцы пройдут до Волги...

...Кончается карандаш. Еле в руках держу, а где добыть новый, ума не приложишь.

 

5—8 октября

 

 Жить начинаем заметно богаче и домовитей. Рас­ширили блиндаж, обшили его досками, сделали пол, поставили печку. Интендант искал даже бочки для огур­цов. Меня очень интересует учебник немецкого языка. Можно ли получить его по почте?

Скоро пойдем в баню — это как праздник.

 

10    октября

 

Печальная история с пополнением — вчера утром дали нам человека, а к вечеру отобрали и направили в 3-й батальон. Дело плохо.

В соседнем хуторе, где находятся наши тылы, заго­тавливают сено и просяную солому на зиму, солят ка­пусту, сооружают блиндажи для лошадей. Крестьяне: вскапывают поле лопатами и засевают. Как ни трудно,  но люди держатся.

 

                                                                                                                                                                                                                    11  октября

 

Вчера получил два письма, одно с запасом бумаги. Богатство! Нашим ребятам по почте приходит иногда бандероль с тетрадями, свернутыми в рулончики, а од­ному даже газета на армянском языке приходит из Еревана.

Решал сегодня задачу по полету снарядов в возду­хе и пришел к уравнению. Можно ли его решить? В письме сделал запрос своим университетским препода­вателям. Надо сбивать самолеты...

 

14—16 октября

 

Готовились к зимовке на Дону  —  и вдруг ночью снимаемся с фронта и совершаем тяжелый сорокакило­метровый переход. Страшно устал. Главное — пулемет.  Пока уложили его на подводу, изрядно набегался, ругался, вел переговоры со всеми лицами, начиная от рядовых и кончая майором. В ближайшую ночь, навер­но, будем грузиться в эшелоны. Разнообразные толки. По пайку судя, будем ехать не менее восьми суток.

 

18 октября

 

Станция Обловка в 100 километрах от Тамбова. По­ка ехали, за окном видел разрушенные постройки, во­ронки от бомб, развороченные пути...

Сейчас сижу в комнатушке у дежурного станции. Невольно слушаю нехитрые разговоры. Сюда, на стан­цию, возят сахарную свеклу — продукт величиной с морковку. По воронежским и тамбовским степям пе­реезжаем, кажется, на другой фронт.

 

                                                                                                                                                                                                                                    5  ноября

 

Находимся недалеко от истоков великой русской реки. Стоим уже два часа. Из вагона видно: замерзли лужи и озера. Зима. В проезжающем эшелоне видел земляков с Украины.

 

15 ноября

 

В нашем взводе огромные перемены. Получили по­полнение. Пришли новые люди. Получили также два новых автомобиля и крупнокалиберные зенитные пу­леметы. Теперь мы сила... Впереди фронт, третий мой фронт. Первый под Красным Лиманом, второй — Во­ронежский, и вот сейчас...

 

25 ноября

 

Фронт. Наш полк в наступлении. Вчера и сегодня — беспрерывный огонь...

 

28 ноября

 

Сразу тринадцать писем! От родных, от друзей. Письма тут, на краю жизни, — самая большая радость. Дороже хлеба, дороже махорки.

 

10 декабря

 

Населенный пункт М. Три деревянных дома, до пре­дела набитых людьми, две баньки времен Петра I. Кру­гом земля, старательно изрытая нашими солдатскими лопатами. Черные, тяжелые тучи низко проносятся над землей. Но мы им рады. Они прячут от «юнкерсов» и «хейнкелей».   Иногда   оживает  стоящая   рядом   с  нами  батарея. В такие минуты дрожит земля и тревожно бьется сердце. Передовые окопы в километре от нас. Наступаем обычно вечером. Огонь и грохот. Стреля­ют танки, орудия, винтовки и пулеметы. По дороге гуськом идут раненые. Двоих видел сегодня в санях. Один тяжело стонал. Другой заботливо поправлял со­лому под его головой.

 

16 декабря

 

 Изменчив калининский климат. Вчера дождь, а се­годня мороз, небо чистое, светит солнце. Беспрерывный гул самолетов. Это наши Илы и немецкие «мессершмитты». Воздушные бои идут беспрерывно. Объятые пламенем, падают и наши и немцы. Нашему пулемету много работы. Однако вчера случилось несчастье — в затворе сломался выбрасыватель. Пока разобрали (в мороз-то!), пока сбегал в боепитание, много проле­тело немецких самолетов, и мы ничем не могли помочь нашим товарищам. Сегодня пулемет, как часы... Получил учебник немецкого языка.

 

25 декабря

 

Наша жизнь идет нормально. Не слышно ничего, кроме гула происходящего боя. Дым, языки пламени. Все деревни вокруг сожжены. Одни фундаменты и обгорелые пни торчат из-под снега.

 

 

 

1943 год

 

1   января

 

С Новым годом! Поздравление мое опоздает, но лучше поздно, чем никогда. Праздновали вчера — сто граммов водки, пшеничный суп и пшенная каша, дре­безжание патефона из командирского блиндажа. Но было что-то и радостное. Что-то уже впереди забрез­жило...

 

9    января

 

Сбили два вражеских самолета!

 

19 января

 

Сегодня узнали, что Сталинград теперь совсем наш. Это отлично. Это отлично!

 

28 января

 

Вчера немец целился прямо в нас. Несколько сна­рядов упало шахматным порядком в районе машин. Но мы невредимы. Получили несколько книжек — чей-то подарок фронтовикам. Ребята сразу распределили: «Это читать, а это на курево».

У нас новый командир взвода из Рубежного, слав­ный старик с усами Тараса Бульбы. Герой Советско­го Союза. Вчера ночью были в бане. Далеко пришлось идти, пурга, ветер, но вымылись хорошо. Бумаги по-прежнему нет. Пишу на обертке пшенного концентра­та. И еще прошу: нельзя ли где-нибудь раздобыть на­ставление по пулемету ДШК -12,7 мм? Хочу сделать прибор для определения расстояния до самолета. По этому случаю нужны и таблицы тригонометрических функций. Если можно, пришлите.

 

                                                                                                                                                                                                                      11 —15 февраля

 

Почему-то грустное настроение. Захотелось вдруг увидеть вас всех вместе живыми. Но как далеко от вас эти пустынные калининские холмы! Белизна, хо­лод и смерть. Сейчас пойду к командиру и попрошу сводку Информбюро. Далеко еще до Полтавщины, од­нако утром слыхал, что в Харькове идут уличные бои.

 

1—15  марта

 

Передовая. Живем как кроты, беспрерывно копаем окопы и блиндажи. Все время светят ракеты и пуле­метная трескотня.

Читал присланную вами «Развитие взглядов на стро­ение солнечной системы». В главе «Кеплер» не во всем разобрался. Читаю, правда, минутными урывками. Я рад, что не утратил интереса к миру. Мне кажется, ин­терес этот даже и обострился. То же самое наблюдаю и у товарищей: жадно ждут писем, просят рассказать о прочитанном. А ведь каждого из нас в любой момент может настигнуть пуля или осколок. Вчера схоронили связиста. Бугорок и березовый столбик... Не хочется верить, что и твоя жизнь в любой момент может окон­читься так же.

 

25 марта

 

Немного продвинулись и зарываемся в землю. Паль­цы рук деревенеют, и болит спина. Сделали два укола от сыпного тифа.

Получил письма. Читая их, очень ярко представил наш довоенный дом. Захотелось открыть книжный шкаф, пробежаться под вербами на хутор Кившики, искупаться в Ташани. Как это все несбыточно да­леко!

Особых новостей нет. Читали выступление Черчилля. Все наши солдаты и офицеры удовлетворены откровен­ным тоном премьера. Но вообще за второй фронт мы этих друзей-союзничков поминаем так, что им, наверно, икается.

...Мы теперь в погонах! Говорят, мне очень идут, даже командир взвода это заметил. Не узнать теперь нашего брата солдата! Подтянутые, аккуратные. Как будто вовсе не мы под Воронежем зашивали истлевшие от пота гимнастерки.

 

1—3 апреля

 

 Весна  принесла  воду  и  грязь.  В  лощинах  —  море воды. Дороги превратились в сплошные болота. Делаем   в   наших   кротовых  норах  сложные  водостоки.   Во  всех  блиндажах посредине вырыты ямы,  куда  стекает  вода.  Из этих ям воду непрерывно надо вычерпывать 5 котелками. От такой работы пальцы одеревенели, пот­рескались,  плохо держат  карандаш,  плохо  будут  слу­шаться, случись разбирать пулемет. Но погода свои ми­лости делит поровну между нами и  немцами. Молчат. Тоже, наверное, воюют с водой.

 

7—12 апреля

 

 После вчерашнего боя решили чуть-чуть погреться и обсушиться. Растопили печурку. Но это было неосто­рожно. Немцы, целясь, наверное, по дыму, пустили в нас несколько мин. Три мины разорвались прямо в хо­де сообщения. Одна в двух метрах от меня. На сча­стье, я был в блиндаже, и осколки меня не задели. Изрешетило мои портянки.

У нас во взводе новый командир из Алтайского края. На фронте впервые и во время вчерашнего арт­налета держался не очень храбро.

 

13  апреля

 

По нашей сопке уже можно пройти, не увязая в грязи. Соорудил солнечные часы. К удивлению моих товарищей, они сообщают нам время в полном соот­ветствии с командирскими часами.

Очень заинтересованы сообщением о создании ко­миссии по расследованию зверств фашистов. В комис­сии два митрополита. В списке варварских разрушений упоминаются соборы и церкви. Подтверждаются слухи об открытии церквей. Любопытно!

 

                                                                                                                                                                                                    14  апреля

 

Хороший день. Приятно дремать на солнце после тяжелых ночных работ. По телу разливается непонят­ная нега, и утверждается горячее желание жить и жить. Сегодня ветер качает на уцелевших столбах про­вода. Они тревожно гудят, и в памяти всплывают об­рывки воспоминаний. Мне уже скоро двадцать. Вспо­минаю школьные годы. Университет. Почему-то утвер­ждается чувство, что не смог я взять всего, что следо­вало, от этих быстро, очень быстро промчавшихся двад­цати лет. Уже два года воюем. Втянулись. Никто не жа­луется. В который раз вспомнил вчера Короленко: «А все-таки впереди огоньки...» Твердо убежден, что после войны мы снова заживем кипучей, счастливой жизнью. Хорошо бы и мне до этой жизни дожить. Встретиться с матерью, отцом, братом...

 

                                                                                                                                                                                                         1  м а я

 

Здравствуй, дорогой отец!

 

Опять Май! Второй раз за войну встречаю этот когда-то очень радостный праздник. Я сейчас сижу в блиндаже. В углу стоит железная печка. Тут у нас хо­лодно. Северный ветер врывается в дверь, завешенную палаткой. Иной раз тугой воздух подхватит полу ши­нели и подымает ее выше головы. Но все-таки май! По холмам приятно зазеленели участки пашни. Эти кро­хотные поля напоминают мне снова необозримые ук­раинские просторы, буйно зеленеющие в это время. Ког­да я смотрю на пашню, у меня появляется неудержи­мое желание во весь рост, открыто стоять среди поля и работать, отдавать ему все силы. Но, увы, голову выше бруствера не поднимешь...

Пока все. С нетерпением жду писем.

 

Твой   сын.

 

К письму приложены задача на полет снаряда, схе­ма и уравнения. Просит помочь решить.

 

5—7 мая

 

Ночью мы прошли вперед примерно на километр. На местности, которая раньше была непроходимой из-за перекрестного огня, пробиваются дорожки, тропки, двинулась первая подвода с кухней. Ездовой, осторож­но ступая (мины на каждом шагу), по-гусиному вытя­гивает ноги, ведет лошадь за уздечку; лошадь как будто чувствует опасность, навострила уши и не спешит слушаться понуканий.

Прошли саперы с лопатами делать проходы в мин­ных полях, а рядом группа бойцов спешит на пере­довую с ящиками патронов и мин. В лощине идут санитары и несут раненого, при свисте мины он каждый раз приподымается... Укрепляем новую ли­нию.

 

10    мая

 

«О, Павленко, тебе снова куча писем!» — с таким возгласом обычно передается мне почта. Спасибо вам! На фронте письма для человека — главное богатство. Получил также перевод на 150 рублей. Но это напра­сно. Деньги тут ни к чему, даже карандаш негде купить. Особое спасибо за стихи Пушкина. Читал с на­слаждением. Подумал: где-то есть сейчас не тонюсень­кая книжечка, как у меня, а толстенный том Пушкина. Мне кажется, читал бы и читал сейчас без передыха. Почему-то дома у меня совсем не проявлялись склон­ности к литературе. Возможно, я толком не понимал, что такое  литература и как много может дать она че­ловеку...

Небо покрыто редкими белыми тучами, ласково гре­ет солнце, поют птицы. Как будто и нет войны. Но стоит повернуть голову, и радостное настроение сразу же исчезает — в полкилометре от меня немцы.

 

2  июня

 

Уже июнь. Два года войны. Для меня как будто вчера было лето 1941 года: экзамены в университете, строительство укреплений под Киевом, мучительный пе­реход на восток, тоска по брату и маме.

Ее глаза и морщины стоят передо мной. Невырази­мо велико желание увидеть родных, разбросанных по белому свету. Вот-вот 22 июня, а за этой датой сколь­ко еще будет событий...

Днем стрельбы почти не слышно. И только ночью  строчат пулеметы. Но это ненадолго. Это тишина пе­ред бурей.

 

5  июня

 

Здесь было когда-то село — вернее, хутор в три-четыре избы. Теперь вместо них куча пепла, но кро­шечное поле вызревающей ржи свидетельствует о том, что тут жили люди и думали о своем хлебе.

Траншея нашей обороны проходит как раз поперек ржаного поля. Я сижу на самом дне траншеи, и мне на голову склоняются несколько ржаных стебельков. Рожь начинает уже колоситься. Вижу первые редкие белова­тые колоски, и на самом краю траншеи качается си­ний цветок...

Настроение неважное. Сегодня ночью несколько на­ших получили ранения, и остался бы я один, но дали бойца. Парень из роты связи. На передовой не был. Пулемета, кажется, никогда и не видел.

 

6—8 июня

 

Был проливной дождь. Каждая ямка полна воды. Тучи комаров грызут лицо и руки.

Все деньги отдал в «общую шапку». Вчера утром погиб наш товарищ. У него дома, притом в городе, ос­талось шестеро детей. Пошлем деньги. Напишем пись­ма. Представляю, какое горе придет в эту семью...

 

15 июня

 

Стрельба не сильная даже ночью. От немцев нас отделяет лощина, заросшая кустами, за ней — окопы. В темноте туда подъезжает подвода. Слышно, как та­рахтят колеса, разговоры, спор, крики — Ганс и Фриц  выясняют отношения.

Цветет шиповник. Почему-то природа будит воспо­минания. Опять в мельчайших подробностях вспомнил расставание с мамой. Она была в сапогах, легком осен­нем пальто и с моим вещмешком за плечами. Мы тя­жело подымались по крутой дороге на возвышенность,  с  которой дом лишь угадывался вдалеке. Мама ни одной слезинки не проронила, когда в последний раз наши взгляды встретились в страшной безнадежности.

 

21  июня

 

Несмотря на развитие фронтовых событий, не выбра­сываю из дополнительного кармана противогазной сумки книжек. Пушкин для меня сейчас — настольная кни­га. (Хорошо звучит применительно к траншее: н а с т о л ь н а я.) Выучил на память несколько стихов — словно в начальной школе!

 

23  июня

 

 11 часов вечера. У нас ужин, трещат дрова в печур­ке. Мой сосед кончает суп, аккуратно режет ломтики хлеба и с надеждой глядит на котелок с чаем — ему на пост. Другой затянул песню «Распрягайте, хлопцы, кони». Украинских слов в ней осталось менее трети, остальные — что-то среднее между воронежским и ка­лининским выговором. Удивительно, как это мирная песня прижилась па войне. Я слышу ее, наверно, в ты­сячный раз...

Продолжаю писать после обстрела. Ужин прервал­ся взрывом. И пошло... Блиндаж ходил ходуном, хотя на нем метр земли и камней. В дверь были видны столбы земли и дыма. Осколки свистели и падали наземь шлепками. При каждом шлепке в груди появляется хо­лодящая неприятность, как на качелях в высокой точке.

Все кинулись по траншеям — ясно было: после арт­подготовки немцы пойдут в наступление. Мы с товари­щем, улучив долю минуты, перебежали открытое место и свалились в траншею. Сверху посыпались земля, трава, измельченные стебли ржи, неширокий проход заполнили дым и гарь. Проползли на огневую позицию. Грохот. Дымятся воронки, над всей лощиной встал мно­гометровый слой дыма. Сплошная муть — не видно даже винтовки в руках.

Впереди траншей стояла млечная пустота, из-за ко­торой, мы ждали, вот-вот появятся немцы. Но атаки не было почему-то. Грохот начал стихать, лишь оди­нокие разрывы продолжали сотрясать воздух. Но гул еще долго стоял в ушах, а нормальная видимость ус­тановилась только к рассвету.

Сейчас тихо. Но у соседей бои. Кажется, пошли в атаку.  Рокочут танки. Видимо, кончилась тишина.

 

1—4 июля

 

У  нас дожди. После поста сижу в блиндаже, читаю  газеты. Теперь вряд ли у кого есть сомнения, что пе­сенка государств оси уже спета. Неясно лишь, когда будет финал и кто из нас увидит этот счастливый день... Распотрошил присланный вами «Задачник по воздуш­ной стрельбе»: вырезал тригонометрические таблицы, оставил некоторые страницы, остальное отдал курцам.

 

6  июля

 

Бои. О нашей высоте сообщалось в сводке Совинформбюро за 25 июня: «Гвардейцы отбили все контр­атаки противника и продолжают удерживать захвачен­ные ими позиции». Высота стала черной. Восточный скат в наших руках, западный держат немцы. Артил­лерия бьет с двух сторон. Сопка сделалась вспахан­ным полем, и  не одна тысяча  осколков  посеяна там.

Смотрю в бинокль на первую линию. До нее мет­ров восемьсот-девятьсот. При свете ракет видны клу­бы дыма, перебегающие люди, длинные пунктиры све­тящихся во всех направлениях пуль. Неподвижно сре­ди моря огня стоят два подбитых танка, как бы не по­нимая, в чем дело. Один из них застыл в печальной позе, и когда-то грозная его башня беспомощно висит на боку. Горизонт обрамлен монистом вспышек и вы­стрелов всех видов артиллерии, а воздух наполнен во­ем мин и снарядов. Настоящий ад. И в этом аду живут люди! Вот что такое краткая официальная свод­ка — «на фронте ничего существенного не произо­шло»...

Утром наши овладели всей сопкой, а к вечеру, гля­ди, немцы опять где-нибудь просочатся. И так без кон­ца. Старший лейтенант сказал: «Да, кто живой отту­да выйдет, тот счастливый человек»*  (* Это бои за высоту «Пресняковская» на 240-м километре же­лезной дороги Великие Луки — Невель.).

 

17 июля

 

Разведка взяла двух «языков». Молодой немец, ра­дист, совал нашим курцам сигареты и все повторял: «Гитлер капут». Второго еще не расспрашивали — помят малость при транспортировке через линию фронта.

Затишье. Фронтовые дела определяет погода. За­тяжные дожди. Портянки мокрые донельзя, и высушить негде. Однако настроение отличное и боевой дух на уровне.

 

1—5 августа

 

Установилась погода. Даже здесь, под носом у нем­цев, разворачивается жатва. Уже кое-где  ряды копен украшают жнивье.

 

7 августа

 

 Все  мы  охвачены   огромным  энтузиазмом   в   связи с наступлением наших войск и освобождением Орла и Белгорода.

У нас затишье. Сегодня я даже выкупался по-на­стоящему — влез в воду и выкупался. Чудеса!

Пропал карандаш, бесповоротно и неизвестно как. Чувствую себя разорившимся миллионером. Хорошо, что был в кармане НЗ — огрызок величиной с па­лец.

Живем большими надеждами. Каждая сводка те­перь очень радует. Дорогая Родина скоро будет сво­бодной.

 

12  августа

 

Получил несколько писем и книгу «Парень из Па­рижа». Не присылайте ничего лишнего. Многие книги вызывают здесь удивление и даже подозрение. Одна высокопоставленная личность даже спрашивала у ме­ня: «Скажи, зачем тебе присылают такие книги?»

Очень радуют наши дела под Харьковом. Два года не прошли даром. Научились делать «клинья» и «ок­ружения». Сегодня газет еще не читал, но, говорят, освободили Ахтырку, Краснокутск, Лебедин. Я и без карты представляю: Краснокутск — примерно в 100 ки­лометрах на запад от Харькова, а Ахтырка — 150. Зна­чит, у Харькова полукольцо. Хорошо!

 

15 августа

 

Получаем американские консервы. С удивлением разглядываем чужие буквы на банках. Посылаю свои «произведения»: «Пролог» и «Тучи». Все это прошу просто складывать. Критиковать будем после войны.

 

22 августа

 

Малярия. Три дня назад был приступ, вчера повто­рилось — еле дошел к блиндажу. Говорили, огневой налет бушевал, а я даже и не слыхал. Сейчас отошло. Температура нормальная, и потому в санроту двигать­ся незачем. Температура — единственный фактор для фронтовой медицины.

 

26—27 августа

 

Все-таки малярия меня свалила. Лежу в санбате. Седьмой день глотаю хинин, акрихин. Писем не полу­чаю. Хочу проконсультироваться у глазного доктора — что-то мутится все вокруг. Погода благодатная — солн­це, изредка дожди, но вообще сухо и приятно, что все еще продолжается лето. Когда везли в санбат, я на многое глядел, как будто только что родился на свет,— ведь восемь месяцев сидел в окопах и блиндажах.

Тут в двадцати километрах от передовой стоят коп­ны ржи. Вокруг мелькают только женские платки. В деревне чугун, водруженный на кирпич, — весь очаг, а рядом семья обедает, и, конечно, без хозяина. Это уже тыл.

 

7 сентября

 

Очень хочется получить карту европейской части СССР. Хочется отмечать и видеть каждую точку ос­вобожденной земли. Не присылайте письма с сообще­нием вроде: «Наши войска заняли Харьков». Такие но­вости мы узнаем вовремя.

 

9 сентября

 

Жалко, что стих «Мени приснилась Украина» не дошел к вам. Мне это важно. Он посвящен матери и брату в день их освобождения. (По-моему, день этот теперь уже близок.) Я этот стих напишу снова и дня­ми отправлю.

 

15 сентября

 

Пишу кратко — очень много работы. Сооружаем водосточные колодцы, на блиндажах увеличиваем ко­личество накатов и устраиваем двойные двери — приб­лижается зима и, возможно, кое-какие события...

Я видел разрушения на Воронежском фронте, много видел и позже, но такое увидел впервые. Мертвый город!*  (* Великие Луки.)  Освободили его зимой после жестоких боев. Одни только печи в густом бурьяне. Около этих печей, наверно, вертелись малыши и удовлетворенно отогре­вали замерзшие пальцы. Теперь же круглые карнизы заросли мхом, и лишь куча золы в маленькой топке говорит о том, что в этой печке горели дрова. Печаль­но выглядят среди лебеды старинные русские печи!

В центре города картина разрушений еще суровее. Идешь по пустынному тротуару — стук солдатских бо­тинок глухим перекатным эхом летает среди бесконеч­ного ряда стен с пустыми глазницами окон и дырками от снарядов. Воронки от бомб, завалы и лебеда…

Печально глядеть на такой город. Грудь наполняет­ся желанием скорее наказать врагов, причинивших на­роду столько страданий.

 

3 октября

 

Мы накануне великих событий. Живем в палатках в лесу. Спим па хвое... Все хорошо.

 

6  октября

 

Здравствуй, дорогой отец!

 

Пишу в обстановке, которая, несомненно, приведет к перерыву нашей почтовой связи. С часу на час мы должны выступить. Однако ты пиши мне по прежнему адресу. Будем надеяться...

Слышно артиллерийскую канонаду, рев самолетов — наступление началось.

 

Твой   сын.

 

ОФИЦИАЛЬНОЕ СООБЩЕНИЕ...

 

6 октября в 10 часов утра после артиллерийской подготовки соедине­ния 3-й и 4-й ударных армий пошли на штурм укреп­лений, прикрывавших город**  (** Невель.).

Застигнутые врасплох ча­сти 2-го немецкого авиаполевого и 43-го корпуса не выдержали и начали отходить... Преодолевая упорное сопротивление противника, советские войска к исходу дня расширили фронт прорыва до 16 километров и про­двинулись вперед на 8—10 километров, заняв свыше 50 населенных пунктов...

Для спасения положения на Невельском направле­нии по приказу Геринга был добавочно брошен весь 6-й воздушный флот.

Но ничто уже не могло остановить наступление со­ветских войск. 7 октября соединения Калининского фронта освободили Невель и, кроме того, еще 320 дру­гих населенных пунктов. Враг отходит на запад...

 

 

Последнее письмо с  фронта

 

11  октября

 

Здравствуй, дорогой отец!

 

Небо в пожарах, все сотрясается от разрывов. В воздухе самолеты. Наступаем!..

Немцы сопротивляются, а ночью отходят, угоняя мирных жителей. Приходим в совершенно пустые де­ревни и села. При наступлении простым глазом видел суматоху в деревне: фрицы бегают, суетятся, маячат машины, а уже подымается кверху дым — подожгли хаты. Жаль, артиллерия была еще не подтянута...

Враг старается спасти положение самолетами, бро­сает их на скопление наших войск. Но мало что ему помогает. Сегодня получил твое письмо за 24 сентяб­ря. Очень доволен.

 

Твой сын Адольф.

 

Письмо из воинской части

 

Действующая Красная Армия

26.12.43 г.

 

Достопочтенный тов. Павленко А. М.!

 

Передо мной три Ваши открытки, адресованные сы­ну, его товарищам и командованию части. Вот я и от­вечаю на Вашу просьбу. Ваш сын погиб. Он был дос­тойным человеком. Он храбро и мужественно сражал­ся, но вражеский осколок безвременно оборвал его жизнь. Вам тяжело. Утешить Вас нечем. Но хочу Вас заверить: кровь сына отомщена...

Сын погиб 14.10.43 года под высотой 191,6 в рай­оне ст. Опухлики Невельского района, там же и похо­ронен.

Примите мой привет и наилучшие пожелания.

 

Гвардии капитан

Бурлаков   Григорий   Захарович.

 

 

Эти документы войны были опубликованы 18 марта 1970 года в газете «Комсомольская правда». Сразу же в редакцию пошли письма. Многие спрашивали: а из­вестно ли место, где похоронен Павленко?

Я написал в Киев брату погибшего, Владиславу Павленко. Вот что он рассказал:

 

«Мы в семье тяжело пережили гибель сына и брата. И решили непременно разыскать безвестную могилу у высоты 191,6. Отец съездил под Невель в августе 1945 года, но местность вокруг была заминирована, холмы опутаны колючей проволокой, изрезаны траншеями, най­ти могилу не удалось.

Прошло двадцать лет. Отца не стало. Но мать, я ви­дел, очень хотела еще раз побывать в тех местах. Я то­же чувствовал долг перед братом. В августе 1965 года мы с матерью и трое моих ребят снаряжаем видавший виды «Москвич» и едем на север.

Чернигов, Гомель, Витебск, наконец Невель. А куда дальше? Изучение схемы военных действий давало пред­ставление о линии фронта в октябре 1943 года, имелись номера высот, поселок Мольгино и приписка товарища: «Похоронен в кювете у  ж. д. насыпи. Сверху накатаны крупные валуны».

Заходим в Невельский райвоенкомат с надеждой оп­ределить место высоты и деревни. Военком занят, дело­вито входят в кабинет люди. Решаюсь представиться и прошу несколько минут внимания. Военком (подполков­ник Фролов Аркадий Петрович) как-то вдруг притих и, возможно, нарушив порядок текущих дел, сам включил­ся в поиски. Сразу возникло много вопросов. Где в точ­ности проходила линия фронта 18 октября? Где была деревенька Мольгино? Подняты карты, военные и адми­нистративные, до самых подробных включительно, но среди множества цифр и названий деревни Мольгино и нужной высотки мы не находим... Расспрошено много людей, перелистаны довоенные документы администра­тивных делений, почтовые справочники — никаких ре­зультатов! Район боевых действий огромен, и найти безымянную высоту, кажется, невозможно.

Вспоминаю: в последних письмах братом упомина­лась железная дорога Невель — Великие Луки. Едем на восток, проезжаем станцию Опухлики. Прохожу ки­лометров десять вдоль насыпи. Но всюду изрытая вой­ной земля — окопы, траншеи, как будто фронт ушел  отсюда совсем недавно. И всюду крупные камни, много­тонные валуны.

Последняя надежда: все-таки разыскать место, где стояла деревня. Объехали множество населенных мест,  на множество братских могил положили цветы. О Мольгине никто не слыхал и не знал — много их было, сож­женных во время войны деревень и хуторов из трех-четырех изб... Уже без всякой надежды захожу в Опухликах во двор рядом со школой спросить дорогу на Ленинград. Встречает меня старожил здешних мест Иван Андреевич Ваштаев. Разговорились... Нет, тоже не знает. Но чудится старику, что такая деревня все же была. Советует обратиться к учительнице Берловской Екатерине Яковлевне, которая живет по соседству, в деревне Босулаево.

Лесными дорогами, через заболоченные броды и пес­чаные перекаты, по которым удобней ездить на тракто­ре, чем на автомобиле, добираемся в Босулаево.

В просторной избе учительницы восстанавливаются подробности боев за Невель. Но где искать Мольгино, остается неясным. Из Босулаева нас провожают в де­ревню Спас-Балаздынь, к учительнице местной школы Фриде Петровне Чистяковой. Навстречу выходит сред­них лет женщина с малярной кистью в руках, явно за­нятая побелкой, — это и оказалась Фрида Петровна. И сразу ответ: «Мольгино? Есть такое, вернее, было... Сейчас же едем».

Дороги от дождей развезло, но вскоре они и вовсе кончаются. Оставляем машину в деревне Подлужье и лесом, полянами, где люди появляются разве что в сено­кос, подходим к ложбинке, где стояла когда-то деревня. Вот оно, место, которое брат видел в последний день. Ос­татки пепелищ, все вокруг изрыто окопами и воронками. Стоим с матерью молча, не можем двинуться с места...

Район поиска сократился теперь до считанных кило­метров. Осматриваю несколько высот, сохранивших сле­ды войны. Проясняется линия боя — траншеи, окопы стрелков. Нахожу что-то похожее на окопы зенитчи­ков — кольцевая ячейка с земляным выступом посере­дине. Возможно, как раз тут все и было... Воронки, во­ронки... Валяются наши и немецкие каски, кассеты от немецких авиабомб с остатками надписей. Как раз у подножия высоток — линия железной дороги. Где-то  тут в кювете схоронили погибших... Иду вдоль кювета.

Местами канава залита водой, трава выше пояса. Места­ми надо войти в кювет... И вот дно канавы, в траве вдруг приподымается и через два-три шага снова опускается. Да, как раз в рост человека — малозаметный холмик. Бегу к будке путевого обходчика, прошу лопату. Не­сколько осторожных движений. Снимаю дерн — и обна­жается захоронение, тщательно обложенное кусками шпал... Идет дождь, и я рад ему... Он помогает скрыть слезы. Я мужчина и не хочу, чтобы мать видела, как я плачу. Она стоит рядом, окаменевшая.

Решаем отложить раскопку могилы до завтра и ос­матриваемся. Все приметы, указанные в письме хоронив­ших брата товарищей, совпадают. Вот валуны возле насыпи, на восток — Мольгино, и рядом высотка, изры­тая бомбами. Та самая безымянная высота с цифрами 191,6. Мимо, в трех шагах от могилы, проносится ско­рый поезд Киев — Мурманск. Разве знают глядящие в окно люди, какую минуту переживаем мы с матерью.

На другой день из деревни Спас-Балаздынь выехали два автомобиля: колхозный «газик» и вездеход. Осто­рожно вскрывается погребение. У могилы и у гроба, обитого красным крепом,— только мужчины. Многие из них воевали... Снимаем землю. Вижу нехитрое солдат­ское снаряжение, монеты. На ремне граната-«лимонка».  Ищу примету: чуть набок торчит глазной зуб. Ему  в  детстве мать много раз повторяла: «Надо вырвать, а то новые набок будут расти...» Да, это мой брат...

Теперь у деревни Спас-Балаздынь, на высоком хол­ме, стоящем среди лугов, издалека видно могилу, обса­женную украинскими плакучими ивами. На могилу лю­ди приносят цветы. Это знак памяти русских людей о погибших за Родину.

В Киеве имя брата тоже не позабыто. В вестибюле университета установлена мемориальная доска с име­нами студентов и ученых, погибших в войне. Среди них есть имя: А. А. Павленко. Это мой брат».




© Copyright
Сайт Марины Турсиной "Мы победили", 2010-2011
Все права защищены. При перепубликации материалов активная ссылка на сайт обязательна.