Сайт -ВОЙНА СВЯЩЕННАЯ-
Тамара Дерунец >> Солнце поднимается на востоке

ВАЛЕНТИН КИТАИН, ВАЛЕРИЙ ОСИПОВ

СОЛНЦЕ ПОДНИМАЕТСЯ НА ВОСТОКЕ

Тамара Дерунец
Тамара Дерунец

            Документальная повесть
            
            Рисунки В. Климашина.
            Фото В. Осипова (1957 год).
            
            Матери отважной комсомолки-разведчицы Тамары Дерунец, Александре Семеновне Дерунец.
            
            
            
            ...Несколько лет назад полковник Григорий Терентьевич Голинчук получил срочное задание командования. Надо было разобрать архив контрразведывательной группы особого назначения одной из гитлеровских армий, захваченный во время войны. Сотни секретных документов прошли через руки полковника Голинчука.
            И вот однажды среди названий городов и сел, чужих имен и фамилий неожиданно промелькнуло русское имя Тамара. В нескольких сообщениях руководитель контрразведывательной группы подполковник Шверер докладывал вышестоящему начальнику, что захваченная русская парашютистка:разведчица Тамара - девушка красивой внешности - пока еще ни в чем не призналась, несмотря на все принятые меры.
            В донесениях сквозила явная досада, а местами прорывалось даже удивление перед мужеством парашютистки. Новые страницы документов, написанные месяц спустя, говорили о том, что полуживая русская разведчица по-прежнему молчит.
Валентин Китаин
Валентин Китаин
Валерий Осипов
Валерий Осипов

            Необычная судьба неизвестной русской девушки взволновала полковника Голинчука. Пока ему были известны только ее имя и примерный возраст. И полковник решил узнать, кто такая Тамара? Как и при каких обстоятельствах попала она в руки врага? Как сложилась ее дальнейшая судьба?
            Десятки писем и запросов разослал он в разные концы страны. Но ни одна из запрошенных организаций, не могла сообщить чего-либо определенного.
            И лишь полгода спустя после начала поисков в пустой папке, на которой было написано одно слово: "Тамара",- появилась первая запись: "Тамара Яковлевна Дерунец в ночь с 26 на 27 июля 1942 года была выброшена на парашюте с самолета разведотдела Брянского фронта в тыл гитлеровским войскам в районе города Тим, Курской области. Родилась на Тамбовщине..."
            
            
            
            
            
            
            
             I

            Теплый весенний ветер гонял по тамбовским улицам белый тополиный пух. Его нежные пушистые звездочки, словно исполняя какой-то неведомый танец, плавно и неторопливо кружились над крышами домов, серебрили весенним "инеем" деревья, а потом, будто устав танцевать, задумчиво опускались на тротуары и мостовые.
            После частых дождей остро пахли маленькие клейкие листочки кленов, пряным, медовым ароматом рождающихся трав дышала земля, тянулись душистыми ветками через заборы садов заневестившиеся яблони.
            Каждое утро в розовом тумане над городом появлялось молодое солнце. Оно переправлялось через речку Цну по узкой золотистой дорожке и сразу же разбегалось по окнам домов, по непросохшим лужицам. Разбуженные его теплыми лучами, просыпались под стрехами воробьи, и звонкие птичьи разговоры повисали над тамбовскими улицами до самого вечера.
            Все вокруг было наполнено весной, все жило и радовалось могучему, извечно прекрасному обновлению природы. И только один город, казалось, не замечал ничего. Весна шла ему навстречу, широко раскинув руки, дыша порывисто и терпко, а город стоял хмурый, притихший, с забинтованными крест-накрест окнами домов, с безлюдными улицами, на которых изредка появлялись одинокие фигурки прохожих.
            Война... Весной 1942 года ее зловещее дыхание достигло самого глубокого тыла. Война увела из городов и сел парней и девчат, оборвала песни, запретила смех. Люди, оставшиеся в тылу, были неразговорчивы. Они знали, что там, на западе, сражаются и погибают, и понимали, что здесь, в тылу, надо жить просто и сурово.
            И только одна весна ничего не хотела понимать. Она ломилась в забитые окна и двери, шумела на улицах звонкоголосыми ручьями, она металась по опустевшим улицам в поисках хотя бы одной улыбки, она щедро бросала лучи солнца во все уголки города. Но все было напрасно: людям было не до весны...
            И все-таки весна нашла тех, кого искала. Их было двое, и они сидели на скамейке в старом, буйно заросшем парке, на скамейке, на которой какой-то влюбленный вырезал большое, пронзенное острой стрелой сердце. Они не замечали ничего вокруг себя: ни пустых аллей, ни тревожных паровозных гудков, доносившихся из-за реки, ни необычной тишины, висевшей над городом. Они сидели на скамейке, взявшись за руки, и молчали.
            Но приход весны они заметили. Когда солнечный зайчик пробежал по ее легкому цветастому платью и прыгнул на лицо, она откинула голову назад и тихо рассмеялась.
            - Смотри, Витя, солнце пришло...
Тамара и Виктор. 1942 год.
(Из семейного альбома)
Тамара и Виктор. 1942 год.
(Из семейного альбома)

            Он посмотрел на нее и грустно улыбнулся. Он был одет в форму военного летчика, на петлицах было три треугольника. Он улыбнулся грустно потому, что в кармане его гимнастерки лежало предписание, по которому он должен был уехать из этого города не позже сегодняшней ночи и уже, может быть, больше никогда не увидит сидящую сейчас рядом с ним девушку - ее веселых, добрых глаз, ее милого, любимого лица,- никогда больше не ощутит тепла ее рук и губ.
            Они посидели на скамейке еще немного, а потом встали и, все так же держась за руки, молча пошли по безлюдной аллее к выходу. Они вышли на улицу и остановились, удивленные. Вдруг им показалось, что после весеннего, наполненного солнцем и зеленью парка они попали в совершенно другой мир: девушки в застиранных гимнастерках, туго перепоясанные желтыми ремнями, провели мимо них на веревках большой, тупорылый аэростат воздушного заграждения; на углу бойцы МПВО снимали с грузовика ящики с песком, лопаты, клещи, кирки; проехало от вокзала несколько зеленых крытых машин с красными крестами на бортах. "Новеньких привезли",- решила Тамара и подумала о том, что завтра она уже не придет в госпиталь и раненые не встретят ее обычным приветствием: "А, лечебная физкультура пожаловала!"
            Она тронула его за локоть.
            - Пойдем, Витя.
            Он взял ее за руку, и они, перейдя улицу, пошли по теневой стороне, прячась от лучей солнца, которые сейчас были так некстати в этом тронутом суровой печатью войны городе. Они шли молча, каждый был занят своими мыслями.
            Возле большого красного здания, мимо которого они проходили, Тамара невольно остановилась. Тихо было вокруг, тихо было внутри здания. И вдруг: "Тук! Тук! Тук!" Кто-то бежал сверху по старой железной лестнице. На крыльце показалась девочка с кожаной, наверное, отцовской, полевой сумкой в руках. Задержавшись на минуту, она беспечно забросила сумку на плечо и побежала через улицу.
            - Пойдем! - потянула Тамара Виктора, и он послушно пошел за ней.
            Они вошли в пустое здание школы. Гулко раздавались шаги: чуткое эхо повторяло под высокими потолками каждое движение. Они медленно поднимались вверх по ступенькам.
            - По этой лестнице я бегала десять лет,- задумчиво проговорила Тамара.- Подумать только: целых десять лет!
            Она остановилась и увидела себя первоклассницей, осторожно спускающейся по крутой лестнице, Робко поскрипывали туфельки. В такт этому скрипу Тамара считала ступеньки, каждый раз сбиваясь на счете "десять". Она видела себя маленькой девочкой со смешными косичками, в матросском костюмчике и в большой соломенной шляпе. В этой шляпе мама первый раз привела ее в школу. Мама... Как сейчас, видит ее Тамара на крыльце детского дома в Арапове, где отец работал директором. Тамара любила приезжать туда на каникулы. Все двенадцать километров от Тамбова, подпрыгивая на передке детдомовской брички, она гадала, встретят ли ее ребята так же радостно, как в прошлый раз. Тамара ждала этих встреч.
            Она любила воспитанников отца, была с ними ласковой и нежной, бегала вместе купаться на речку, ходила в лес за грибами, за ягодами.
            Второй, третий, четвертый класс... Пятиклассницей она уже бегала по лестнице вприпрыжку, перескакивая сразу через ступеньку.
            Башмаки с железными подковками выбивали частую, торопливую дробь...
            А в десятом классе у нее уже были туфли на каблуках. Не очень, правда, высоких, но все-таки на каблуках. Тамара любила вместе с подругами, взявшись под руки, неторопливо спускаться по лестнице вниз, легонько задевая каблучками за край каждой ступеньки. Ребята-одноклассники оглядывались вслед девушкам, а они делали вид, что ничего не замечают, стараясь стучать еще громче...
            Озорная мысль пришла в голову, как всегда, неожиданно, и Тамара быстро побежала вниз, старательно постукивая каблуками: "Тук! Тук! Тук!.."
            - Догоняй! - крикнула она.
            Но Виктор не побежал за ней. Виктор стоял наверху и молчал. Он вспоминал свою школу, свою лестницу. Ведь у каждого в жизни есть своя школа, своя такая лестница...
            - Ну что же ты? - крикнула Тамара снизу.
            ...И потом они снова бродили по тихому, почти безлюдному Тамбову. Тамара прощалась с родным городом. Как и Виктор, она должна была уехать отсюда сегодня ночью. Только в другую сторону...
            Они часто останавливались у ничем не приметных домишек, подолгу молчали, глядя на их потускневшие от времени окна, на потемневшие от дождей серенькие палисадники.
            Виктор не знал, чем памятны эти домишки стоявшей рядом с ним девушке, но раз они были дороги ее сердцу, они были дороги и ему, хотя он и видел их в первый раз.
            Тамара прощалась с городом, где прошло ее детство. Всего двадцать лет ходила она по этим улицам, среди этих домов и палисадников.
            Двадцать лет! Как это много и в то же время как мало! Она успела за эти годы полюбить свой город, но она не успела еще почти ничего узнать о том огромном, совершенно незнакомом ей мире, который лежал за городским вокзалом, куда уходили поезда с названиями неизвестных городов.
            И этот голубоглазый, щеголевато-подтянутый парень в форме военного летчика, который шел рядом с ней, был одним из посланцев того незнакомого мира. Он принес с собой что-то огромное, новое - то, что ей еще предстояло узнать, оценить, полюбить. Он был очень добр и внимателен к ней, он так был похож на того, о ком она мечтала по вечерам в библиотеке, когда еще училась в школе! Собственно говоря, он и был тем, о ком она думала и мечтала, красивый и сильный.
            Солнце клонилось к западу, когда по узкой, заросшей густыми липами улочке они спустились к реке. Теплый ветер кудрявил Цну робкими белыми барашками. У дощатых мостков вздрагивали на легкой волне лодки.
            - Здесь я любила купаться,- сказала Тамара и, сняв с плеча косынку, стала накручивать ее на палец.
            Ветер откинул ее волосы назад, разгладил складки на платье, подчеркнув, словно резец скульптора, все линии и формы ее молодого тела. Виктор опустил глаза.
            - Давай искупаемся,- предложила Тамара.
            - Не холодно?
            - Ерунда! В прошлом году я еще раньше купалась.
            Оглядевшись по сторонам, Тамара тронула Виктора пальцем за плечо:
            - Отвернись...
            Он отвернулся. За спиной зашуршало платье. Легкий всплеск, и голос, уже с реки:
            - Догоняй!
            Летят на землю, пилотка, гимнастерка, сапоги, галифе. С разбегу бросается Виктор в воду и широкими саженками плывет к Тамаре. Но не тут-то было! Легким, хорошо тренированным кролем девушка быстро уходит от него. Виктор не знает, что весной прошлого года, ровно за неделю до начала войны, в последнее мирное воскресенье, Тамара выиграла первенство города по плаванию.
            Виктор ничего не знает об этом, но гордое мужское самолюбие не позволяет ему отставать. Он старается изо всех сил. Вот уже Тамара совсем рядом. Она хохочет, обдает Виктора веером брызг. Виктор про- тягивает руку... но Тамара уже на берегу и снова убегает от него.
            Здесь-то, на земле, Виктор чувствует себя увереннее. В два прыжка догоняет он девушку, прижимает к груди. Он чувствует, как трепетно бьется ее сердце, как порывисто дышит грудь, как часто и нежно пульсирует маленькая голубая жилка чуть ниже шеи. Он хочет прижать девушку к себе еще крепче, хочет поцеловать эту голубую жилку: Тамара смотрит на него снизу вверх, губы ее дрожат.
            - Не надо, Витя, не надо...
            Он отпускает ее, и она медленно идет к реке. Обратно они плывут не спеша, рядом друг с другом, часто отдыхают, лежа на спине и глядя на серое, начинающее терять свои яркие дневные краски небо.
            На берегу Тамара наклоняется, вытирает платьем лицо, а потом, выпрямившись, поправляет волосы. Виктор смотрит на нее долго, пристально и никак не может оторваться. Тонкие руки подняты вверх, с одной стороны они тронуты бронзовым загаром, а с другой - молочно-белы и покрыты густой сетью голубых жилок. Тонкая талия, высокая грудь, стройные ноги... Да, именно такой - в расцвете девической красоты - он запомнит ее, именно такой увезет с собой в памяти.
            Виктор подходит к Тамаре. На ресницах у девушки дрожат капли воды, а в них семицветной радугой вспыхивают лучи заходящего на западе солнца.
            - Как у тебя много голубых жилок, Тамара...- говорит Виктор,
            - Много,- соглашается Тамара и смущенно опускает глаза.- В детстве меня даже прозвали за это голубой девочкой.
            В полутемном зале станционного ресторана Виктор попросил у старика-буфетчика два стакана кипятку. Буфетчик ходил на костылях. Держа в одной руке поднос, а другой неуклюже опираясь на костыль, он подошел к столику и неловко поставил стаканы, облив Тамаре ноги.
            - Ничего, не беспокойтесь,- сказала Тамара, увидев, что буфетчик покраснел.
            Виктор достал из вещевого мешка большой кусок сахару. Они по очереди окунали его в стаканы и откусывали по маленькому мокрому кусочку.
            - Вы у меня сегодня первые посетители,- сказал буфетчик и завел патефон.
            ...Виктор уезжал первым. Было уже совсем темно, когда они вышли на перрон.
            На черном небе неподвижно застыли серебристые россыпи мерцающих звезд.
            Без огней, без гудков подошел поезд. Виктор сунул свои вещи в тамбур и повернулся к Тамаре.
            - Ну!..- сказал он и замолчал.
            Тамара стояла перед ним растерянная, испуганная. Нужно было прощаться, а еще не было сказано самое важное, самое главное. И она не знала, что говорить...
            Вдоль вагонов шел кондуктор. В руках у него раскачивался фонарь.
            - Отправление через две минуты,- бросил он скороговоркой и пошел дальше, к паровозу.
            И вдруг Тамара почувствовала, что она летит с крутой горы в пропасть. Что-то оборвалось внутри. Остановилось сердце. Вытянув руки, она сделала слепой шаг вперед и, припав головой к груди Виктора, зарыдала горько, тоскливо, отчаянно. Привстав на носках, она потянулась к нему мокрым от слез лицом и, встретив его губы, крепко прижалась к ним, словно боялась, что кто-то чужой отнимет их у нее.
            Только сейчас, стоя у вагона поезда, Тамара неожиданно поняла и остро почувствовала всю нелепость, всю несуразность сегодняшнего дня. Как нереальна, как призрачна была их мечта о счастье и как сурова, как безжалостна действительность! И как дорог ей Виктор, как не хотела она, чтобы он уезжал сейчас!
            Она целовала его, целовала и плакала, плакала! Она хотела запомнить вкус его губ, запах волос, она прижималась лицом к его гимнастерке, к твердым петлицам с холодными бусинками треугольников. Она знала, что всего через несколько дней этот голубоглазый парень, которому она не успела сказать и половины того, что хотела, может рухнуть из облаков на землю в своей горящей машине. Пламя будет лизать его глаза, его русые волосы, а он будет лежать лицом к небу где-нибудь на невспаханном поле, безразличный ко всему на свете, так и не узнав того, что она хотела сказать ему...
            И она целовала, целовала его... И плакала, плакала...
            - Ишь, убивается девка! - сказал сзади мужской голос.- Глаза бы не смотрели!
            ...Поезд ушел. Тамара сдала свой чемодан в камеру хранения и, выйдя в станционный садик, села на скамейку возле большой круглой клумбы. От клумбы тянуло едва уловимым ароматом цветов.
            Тамара вытерла глаза. Ей хотелось всплакнуть еще, одной, теперь, когда ее никто не мог видеть. Но больше не было слез. Она оставила их все там, у вагона.
            Она вздохнула и подумала о том, что это и к лучшему - выплакать за один раз сразу все. Там, куда она ехала, нужно будет забыть и о слезах, и о радостях, и обо всем другом, что связывало ее с прежней жизнью.
            ...Поезд опоздал на час. Стоя на подножке подпрыгивающего на стрелках вагона, Тамара последний раз махнула рукой своему детству, которое лежало перед ней невидимое, неслышное, растворившееся в темноте ночи...
            
            
            
            
            
            
            II
            
            Дом стоит на пригорке, в центре большого парка. Радиальными лучами расходятся от него в разные стороны аккуратные аллеи, на которых друг против друга расположились потемневшие от времени и дождей статуи античных богов и героев. Особенно много их вокруг прямоугольного пруда-водоема. Величественно застыли на неподвижной поверхности черной воды перевернутые отображения мускулистых Зевсов и Гераклов, стройных Афин и Артемид. Долгие годы уже бесстрастно взирают они на все окружающее пустыми мраморными глазницами.
            Парк обнесен высокой каменной оградой. За ней густой бор: лохматые ели, подтянутые сосны, шелестящие на ветру березы. Только неширокое асфальтированное шоссе нарушает унылое лесное однообразие.
            Шоссе ведет к главным воротам усадьбы, высоким, старинным, с замысловатыми чугунными завитушками. Возле них, как и в пяти километрах от усадьбы, там, где кончается лес и дорога выбегает на волнистую равнину, прямо к первым деревянным уличкам старинного русского города, стоят полосатые военные будки, в которых день и ночь дежурят часовые с красными повязками на рукавах шинелей, на которых три большие белые буквы: "КПП" - "Контрольно-пропускной пункт".
            Сам дом и окружающий его парк имеют древнюю историю. Около полутора веков назад богатый екатерининский вельможа, несправедливо удаленный от двора, решил провести в этом лесу остаток своих дней. Выписанные из-за границы архитекторы в короткий срок построили большой барский дом в духе позднего классицизма - с роскошным парадным подъездом, с многочисленными залами и анфиладами,- разбили парк, и старый царедворец зажил уединенно, проводя время в обдумывании наиболее коварных планов мести своим обидчикам.
            Его потомкам были прощены провинности отца, они жили в столице, и усадьба пустовала до самой революции. В первые годы Советской власти здесь была открыта колония для беспризорных, потом дом отдыха. Уже перед самой войной дом отдыха перевели на новое место, в новые, благоустроенные корпуса, а усадьба была передана в распоряжение областной комсомольской организации, и здесь начали работать комсомольские курсы.
            Со всей области съехались в место былого уединения екатерининского вельможи деревенские активисты, избачи, передовики и новаторы промышленных предприятий. Новые хозяева усадьбы, хотя и пробыли здесь всего два года, оставили в ее облике самый заметный след. В парке они построили спортивную площадку; водоем, в который первый хозяин выпустил некогда золотых рыбок, пepeoбоpyдoвaл в плавательный бассейн, соорудив над головами античных богов деревянную вышку для прыжков. Горячий энтузиазм молодых хозяев усадьбы всюду напоминал о себе: увенчанные коринфскими и дорийскими завитушками колонны в многочисленных залах, превращенных в аудитории, были обклеены диаграммами и таблицами о росте социалистической индустрии, об увеличении тракторного парка, о процентах ликвидации неграмотности. И как-то странно и в то же время смешно было видеть в окружении каких-нибудь пухленьких мраморных амурчиков задорный, написанный вкривь и вкось на ярко-красном кумаче комсомольский лозунг: "Да здравствует гимнастика! Долой и хворь и лень! Рекордами украсьте-ка соревнований день!". Или: "Зубило, напильник, сверло и резец ты должен беречь, как винтовку боец!".
            В первые дни войны курсы прекратили свое существование: почти все слушатели и преподаватели добровольцами отправились воевать с фашистами. Кто-то, подражая былым временам, повесил на чугунные ворота усадьбы дощечку с надписью: "Комсомольские курсы закрыты. Все ушли на фронт".
            Усадьба пустовала недолго. Осенью 1941 года на ее территории появилось несколько военных. Они долго и придирчиво осматривали усадьбу, что-то вымеряли рулетками и вычисляли. Вскоре они уехали. Затем вернулись через несколько дней вместе с колонной крытых грузовиков. У главного входа и у въезда в лес были построены полосатые будки и поставлены часовые. Так в усадьбе появились новые хозяева.
            Нельзя было сказать, что новые хозяева отличались по возрасту от старых. Это были такие же двадцатилетние юноши и девушки: комсомольские активисты, вожаки пионерских дружин, молодые рабочие, колхозники, инженеры, студенты.
            В ту позднюю и холодную осень старая усадьба стала местом, куда со всей страны собирались самые сильные, самые ловкие, самые смелые посланцы Ленинского комсомола. Они приезжали сюда с путевками обкомов и райкомов комсомола, со справками многочисленных медицинских комиссий. Отбор был строгий и придирчивый: только те, у кого верный глаз, крепкая рука, железная воля, могли быть зачислены в школу зафронтовых разведчиков, которая начала свою работу с осени 1941 года в старой усадьбе. В те суровые времена каждый, кому исполнилось семнадцать лет, брал винтовку и шел на передний край. Крепкие духом просились на самые трудные участки фронта. После тщательной проверки отбирали лучших. Это был цвет советской молодежи, те, кого партия и народ за двадцать четыре года Советской власти вырастили до конца преданными делу коммунизма, делу борьбы за счастливое будущее человечества.
            Днем будущие разведчики занимались не совсем обычными делами: они учились стрелять без промаха, взрывать мосты, пускать под откос железнодорожные эшелоны, сжигать склады с боеприпасами и снаряжением - всему тому, чему учит великая наука Народного Мщения.
            Зато по вечерам они занимались самыми прозаическими, самыми обыденными делами. Девушки писали письма родным, рассказывали друг другу о довоенном житье-бытье, вышивали. Тонкие девичьи пальцы, еще не отдохнувшие от многочасовой работы на телеграфном ключе портативных радиостанций, от долгого общения со спусковыми крючками автоматов и пистолетов всех систем, искусно выводили на белом полотне затейливые узоры вышивок.
            Ребята, двадцатилетние крепыши с Полтавщины и Витебщины, с берегов Днестра и Припяти, собирались в красном уголке, молча курили или задумчиво пели под аккомпанемент русской трехрядки о родных украинских и белорусских лесах, о белых хатах и куренях, в которых сейчас хозяйничал враг, о синих и карих очах своих любимых, которые сейчас были залиты слезами тоски и печали. Песня, простая и правдивая, выходила из старого барского дома на аллеи парка и улетала в темную чащу окружавших усадьбу лесов, звуча в них еще сильнее и значимее. И казалось, что и лохматые ели, и стройные сосны, и качающиеся на ветру березы с величайшим вниманием слушают этот скорбный и величественный голос будущих народных мстителей.
            Это были обыкновенные советские юноши и девушки, которым Родина сказала: "Надо!" - и они пошли на самый трудный, самый опасный участок народной борьбы. Всего через несколько недель они должны были уйти за линию фронта, чтобы в тылу врага, иногда группами, а иногда и в одиночку, делать то трудное общее дело, которым был занят тогда весь советский народ,- ковать победу над фашизмом. Но все это еще было впереди, а пока они спорили по вечерам на комсомольских собраниях о литературе и искусстве, собирали членские взносы, обсуждали планы работы групкомсоргов, устраивали диспуты, беседы, лекции.
            Каждый день по утрам, перед началом занятий, во всех классах дежурные вслух читали сводки "Советского Информбюро". Сводки слушали стоя и молча. Только иногда кто-нибудь из слушателей тяжело вздохнет или скрипнет зубами: это означало, что наши войска оставили его родной город. На большее проявление чувств слушатели не имели права. Они стояли и молчали, словно чтили этим молчанием память занятой фашистами родной земли своего товарища - память его убитых земляков, сожженных домов, разрушенных улиц.
            И каждый день из ворот старой усадьбы выезжал по направлению к расположенному в нескольких километрах от города аэродрому крытый грузовик: очередная группа зафронтовых разведчиков готовилась к выброске на территорию, захваченную вражескими войсками. В дороге молчали, курили, изредка обменивались незначительными словами и фразами. На аэродром приезжали обычно ночью. При свете карманных фонарей надевали парашюты, в последний раз проверяли оружие и снаряжение. Перед самым вылетом сообщались явки, пароли, связи. Десятки имен, адресов, фамилий... И все это нужно запомнить с одного раза, никаких бумажек!
            Наконец все готово, пора в путь! Молчаливые и крепкие рукопожатия, и вот уже, взревев моторами, самолет бежит по темному взлетному полю и, легко оторвавшись от земли, прыгает за горизонт, навстречу звездам. Оставшиеся на аэродроме долго смотрят ему вслед. Им, проводившим товарищей на трудное и опасное задание в логово врага, немного не по себе стоять здесь, на аэродроме, на родной советской земле, в окружении друзей. Они бы охотно поменялись местами с ними, с теми, кто летит сейчас на запад, навстречу неизвестности, опасности. Но делать этого нельзя, служба есть служба, каждый должен быть на своем месте.
            ...Так жила школа зафронтовых партизан-разведчиков, расположенная в старинной барской усадьбе, посреди густого, дремучего бора. Сотни юношей и девушек впустили и выпустили за первый год войны массивные чугунные ворота с замысловатыми, фигурными узорами. Многие из них через некоторое время снова возвращались сюда, опаленные жестоким дыханием войны, с потемневшими лицами и посуровевшими глазами. А многие не возвращались, погибнув безвестно и молчаливо...
            На смену им, мужественным солдатам секретной службы, павшим на своем боевом посту, приходило новое пополнение. Сотни своих лучших сынов и дочерей посылал Ленинский комсомол на ответственный участок разведывательной работы в тылу врага, сотни юношей и девушек смело шли выполнять почетное поручение Родины.
            ...Весной 1942 года в старинную усадьбу прибыла новая группа слушателей. Среди них были и тамбовские комсомолки Тамара Дерунец и Мария Жукова. Тогда они еще не знали друг друга и, приступая к учебе, даже не догадывались о том, как тесно переплетутся их судьбы в совсем недалеком будущем.
            
            "Дорогая сестренка! Не обижайся, что пишу тебе первый раз после отъезда. У меня все в порядке, я жива, здорова - вот и все, что могу о себе сказать. Ты не будешь сердиться на меня, когда узнаешь, что живу я сейчас так, что даже адреса своего тебе послать не могу. Думаю, что все поймешь сама.
            Сейчас у нас самая горячая пора. Занимаемся день и ночь - время-то какое! Каждую минуту от тебя могут потребовать выполнить долг перед Родиной, перед народом, и..."
            
            В дверь постучали.
            - Войдите,- сказала Тамара, оторвавшись от письма.
            Вошел начальник группы, майор. Тамара встала.
            - Послезавтра ночью выброска,- сказал майор.- Готовьтесь!
            "...Вот и настала эта минута, сестренка,- продолжала Тамара письмо двоюродной сестре.- Второе письмо от меня ты теперь получишь, наверное, не скоро. Жаль, что я не могу ничего написать маме и отцу. Я ведь так люблю их! Ну, обнимаю и целую тебя Привет всем нашим девочкам. Ваша Тамара".
            ...Утром следующего дня Тамару вызвали к командованию.
            - Мы посылаем вас во главе небольшой разведывательной группы Будем называть вас "Роза",- сказал начальник группы и протянул запечатанный конверт - здесь написано все то, что вы должны говорить о себе. Выучите это наизусть до обеда и сожгите.
            Майор одернул гимнастерку и взял со стола лист бумаги. Тамара поняла: это приказ - и, невольно выпрямившись, встала по стойке "смирно".
            - Ваша разведывательная группа после выброски должна будет осесть в районе города Тим, Курской области,- читал начальник,- и вести наблюдение за передвижением и дислокацией войск противника в указанном районе, а также обеспечить прием новой группы парашютистов.
            Окончив чтение, майор положил приказ на стол.
            - Первое, что вы должны сделать после того, как получите пропуск,- установить связь с местным подпольем. Прием группы организуете через их представителей. Явки, пароли и отзывы получите вечером.
            В комнату вошла черноволосая девушка.
            - Это ваша радистка,- сказал майор Тамаре.- Знакомьтесь.
            - Мария.
            - Тамара.
            Девушки пристально смотрели друг на друга. Долгие дни им придется вместе работать в тылу у врага, но, кроме имен, они ничего не должны знать друг о друге.
            - Вам присваивается имя "Цыганка",- сказал начальник группы Марии.- Пока можете отдыхать.
            Вечером, едва начало темнеть, Тамара и Мария в сопровождении начальника группы выехали на аэродром. Там их ждал двухмоторный самолет. На траве, возле колес, лежали парашюты и снаряжение. Майор тщательно проверил все сам и позвал пилота:
            - Можно грузить.
            Тамара и Мария надели парашюты. Майор обнял их, расцеловал и... отвернулся. Чувства, которые он сдерживал целый день, все-таки прорвались наружу. Перед ним стояли совсем юные девчонки, от них пахло парным молоком и утренней росой, а он посылал их на дело, которое под силу не всякому мужчине.
            - Желаю удачи, девчата! - сказал майор, справившись наконец с собой.- Зря не рискуйте, берегите себя.
            - Спасибо, товарищ майор! - вразнобой ответили Тамара и Мария.
            Начальник группы отозвал Тамару в сторону, вынул из кармана кусок белого картона, на котором было написано несколько слов.
            - Запомните последовательность этих слов,- сказал он тихо.- Это контрольная фраза. Если у вас изменится что-нибудь в условиях приема группы, сначала передайте эту фразу.
            ...Мария стояла шагах в двадцати от майора и Тамары. Ей было немного досадно от сознания того, что она не должна знать всего, что доверялось Тамаре. Но что поделаешь! Тамара - разведчик, она старшая. А она, Мария, только радист. Ее задача - осуществлять связь между разведчиком и радиоцентром. И не все то, что знает разведчик, обязана знать радистка. Таковы законы секретной службы.
            ...А майор продолжал разговаривать с Тамарой:
            - Контрольную фразу сообщите радистке накануне приема группы. До этого она не должна ничего знать.
            ...Через два часа полета из пилотской кабины вышел молодой парень в кожаной куртке. Тамара невольно вздрогнула: он так был похож на Виктора!
            - Пора прыгать,- сказал летчик.
            Он и Тамара выбросили два мешка - рацию и снаряжение.
            - Ну, удачи! - Парень пожал руки девушкам. Первой к люку подошла Мария. Она посмотрела вниз, отшатнулась и испуганно оглянулась.
            - Не могу,- прошептала Мария,- сердце заходится.
            Тамара подошла к ней сзади, обняла за плечи.
            - Спокойней, Маша, возьми себя в руки!
            Мария закрыла лицо руками и как-то боком вывалилась из самолета.
            Тамара оглянулась. Парень в кожаной куртке стоял рядом, держась рукой за стенку кабины, и пристально смотрел на девушку. В глазах у него было что-то такое, чего сразу нельзя было понять,- смесь удивления и уважения.
            Тамара подобрала парашют, шагнула к летчику, обняла его и, крепко поцеловав в губы, бросилась в квадратный проем люка. Ветер ударил ей в лицо, холодная пустота пронзила тело. Над головой слышался рокот уходящего самолета. Сосчитав до пяти, Тамара с силой дернула вытяжное кольцо парашюта...
            
            
    
            
             III
            
            В предутреннем темно-сиреневом небе утихала ночная метелица звезд. Где-то на востоке нетерпеливо выглянула из-за горизонта робкая, пепельно-румяная заря. Проснувшийся на опушке ветерок, недовольно ворча, побежал по лесу, с шумом перепрыгивая с ветки на ветку.
            Утренние сумерки уползали под кусты и деревья. За темной стеной леса, в низине, о чем-то сонно бормотал ручей.
            Тяжело припадая на левую ногу, Тамара медленно пошла на его "голос".
            Неловко ступив на больную ногу, Тамара покачнулась и, чтобы не упасть, схватилась рукой за ветку куста. Холодные капли росы обдали ей лицо освежающей влагой. Тамара улыбнулась: этот неожиданный "душ" напомнил ей детство, когда, живя у отца в Арапове, она любила вместе с детдомовскими ребятами бегать после дождя в лес "трясти росы".
            Между деревьями "полетели" наискосок похожие на сказочные стрелы первые лучи солнца. Алмазными сережками обсыпали они мокрые кусты. Будто дрожь пробежала по лесу - сотни новых красок родились в зелени листвы и трав.
            Заискрился, зарумянился пестро вышитый ковер цветов.
            Забыв обо всем, Тамара невольно остановилась - так красиво, так замечательно было вокруг! Со всех сторон ее обступили толпы ромашек. Она нагнулась и стала собирать цветы.
            Ромашки были крупные, тяжелые, пахли медом и землей.
            Набрав большой букет, Тамара снова пошла на "голос" ручья. Она шла быстро: нога болела меньше. По дороге Тамара начала плести венок. Пальцы не слушались: последний венок она плела, наверное, года полтора назад, перед самой войной.
            Вот и ручей в лазурной рамке голубых незабудок. Тамара наклонилась над водой. Из глянцево-черного оконца на нее смотрела взъерошенная девушка в летном комбинезоне, в шлеме с очками-консервами, поверх которого был надет венок из ромашек.
            Тамара закусила губу. Что она делает? Вместо того, чтобы сразу же после приземления зарыть парашют и снаряжение, она разгуливает по лесу, да еще в комбинезоне и в шлеме!
            Оглянувшись вокруг, Тамара сбросила шлем и быстро стянула с себя комбинезон, оставшись в одном белье. Сунув комбинезон под нависшую над ручьем корягу, она несколько раз плеснула на лицо холодной водой, вымыла шею, плечи и, прихрамывая, пошла назад.
            Высокая трава стегала по коленям. Было неудобно идти: шелковая рубашка намокла и прилипала к ногам. Тамара сняла ее и насухо выжала.
            Парашют и заплечный мешок лежали там же, где она оставила их. Вынув из мешка обычную вязаную авоську, в которой лежали два платья, туфли и продукты, Тамара быстро переоделась.
            Потом закопала парашют и посадочные знаки и, только после этого выпрямившись, неторопливо оглянулась.
            В лесу по-прежнему было тихо. Тамара переложила в специально сделанный под подкладкой пальто карман пистолет, гранаты и, взяв авоську, стала уходить в глубь леса.
            После выброски они должны были встретиться с Марией у северо-западной оконечности леса. Проверив по карте и компасу направление, Тамара, все так же прихрамывая, пошла на северо- запад.
            Ночью, болтаясь на стропах парашюта и прислушиваясь к шуму уходящего на восток самолета, Тамара впервые подумала о том, что прыгнули они, собственно говоря, в неизвестность. Внизу был враг. Может быть, сейчас она приземлится прямо в расположении какой-нибудь фашистской части, остановившейся здесь на отдых или ночевку?
            Но все обошлось благополучно. Правда, заминка Марии в самолете отнесла их немного в сторону. Опускаться пришлось не на ровное поле, как это было задумано, а на крутой, изрытый какими-то ямами склон оврага.
            В момент приземления у Тамары подвернулась нога, и теперь она должна была идти медленно, часто останавливаться и отдыхать.
            Через полчаса, выйдя из оврага, Тамара остановилась и оглянулась. То место, куда она опустилась ночью, лежало перед ней теперь как на ладони. Зеленый бархатный склон, словно пораженный гигантской оспой, был покрыт черными воронками. "Вот, оказывается, что это за ямы..."
            Заныла нога. Тамара присела на старый, трухлявый пенек. После тревожной, бессонной ночи по всему телу разливалась усталость. Тамара закрыла глаза и задремала. И вдруг ей почудилось, что над головой летят самолеты. Она отчетливо слышала зловещий, предупреждающий рокот моторов.
            Сон сняло как рукой. Тамара вскинула голову - ясная, немеркнущая синь неба величественно покоилась над ней. Золотисто-розовые облака неторопливо плыли от горизонта к горизонту. Утомленный зноем воздух дремотно колыхался над полями. "Но где же самолеты? Я же явственно слышала рокот моторов",- подумала Тамара и вдруг поняла: над лугами неслась громкая, стрекочущая песня кузнечиков...
            Придерживая рукой в кармане гранаты, Тамара шла по цветущему лугу. Бабочки и стрекозы вились над ней, то и дело садясь на волосы, на грудь, на плечи. Легкое фиолетовое облако душистой цветочной пыльцы расплывалось над верхушками трав: в утренней тишине таинственно и молчаливо осеменялись поздние луговые злаки.
            Луг кончился, началась пашня. Шуршащие хлеба цеплялись друг за друга, словно не хотели пропускать человека в свои владения. Тамара раздвигала их руками, с радостью ощущая на ладонях шершавые, колючие стебельки. Все те же воспоминания детства: Арапово, детский дом, отец, бравший ее с собой, когда вместе с детдомовскими ребятами ездил на уборку в соседние колхозы,- оживали в памяти.
            И вдруг, слабо охнув, Тамара остановилась. Перед ней вповалку лежало несколько десятков трупов. Немцы вперемежку с русскими, оскаленные зубы, остекленевшие глаза, искаженные в предсмертной муке лица... Закопченные порохом солдатские руки, то безвольно раскинутые в стороны, то яростно сжимающие ложа винтовок и автоматов, взрытая огнем и металлом земля - все говорило о жестокой схватке, разыгравшейся здесь совсем недавно.
            Трупный душок мешался с горьким запахом опаленного железа. Усатые колосья печально клонились над телами убитых. Тамара подумала об отце: с начала войны от него не было никаких известий. Может быть, и он лежит вот так же на вспаханном войной поле, иссеченный вражескими пулями...
            Ветер принес издалека крик перепела: "Косить пора! Косить пора!" Колосья закачались над трупами, зашептали о чем-то жалобно, просяще. А перепел все кричал и кричал за косогором: "Косить пора! Косить пора!"...
            В полдень Тамара снова вошла в березовую рощу. Тенистая прохлада обступила ее со всех сторон. Зелеными кострами пылали освещенные солнцем деревья. Изредка, нарушая торжественную тишину, пели птицы. Легкий ветерок, принося с собой пряные ароматы полей и лугов, иногда догонял ее и, шурша серебристыми верхушками берез, убегал вперед, таился, кружил вокруг, а потом снова бежал навстречу и снова печально и гордо шумел листвой над головой.
            ...День клонился к вечеру, когда Тамара наконец вышла к месту назначенной встречи. Марии не было. Тамара устроилась поудобнее в кустах и стала ждать.
            Прошло часа полтора. За деревьями послышалось утиное кряканье. Тамара встрепенулась - Маша! Она вынула манок и просигналила ответным кряканьем.
            Осторожно раздвинув ветки, на поляне показалась Мария.
            - Машенька!
            - Томка!
            Девушки бросились друг к другу, обнялись, расплакались. Сказались усталость, напряжение, тревога...
            - Я уже нашла и рацию и снаряжение,- сказала Мария.- Закопала их тут, неподалеку. А ты что хромаешь?
            - Ты молодец, Маша, - нахмурилась Тамара,- а мне не повезло: вывихнула ногу при приземлении.
            - Ну-ка, давай посмотрим.
            Тамара разулась. Мария разорвала носовой платок и крепко перевязала ей ступню.
            - Теперь легче?
            - Легче,- улыбнулась Тамара. Они развернули карту.
            - Мы находимся вот здесь,- ткнула Маруся пальцем в зеленый язычок, испещренный значками леса.- Самая близкая к нам деревня - Кировка.
            Тамара несколько минут разглядывала карту, потом, по праву старшей, решила:
            - Ночь проведем в лесу, а утром выйдем на дорогу и пойдем в деревню. Что о себе говорить, помнишь? Ну-ка, расскажи!
            Мария рассказала.
            - Хорошо. Только не торопись, говори естественнее. Теперь так: карта нам больше не нужна. Разорви ее и закопай. Оружие тоже на первых порах не потребовалось, а теперь мы беженцы, погорельцы, и гранаты, а тем более пистолеты нам вроде бы ни к чему. Возьми мое оружие и закопай его вместе со своим там же, где спрятана рация.
            ...Маруся вернулась, когда уже совсем стемнело. Девушки наломали сучьев, набросали их под большую березу и легли отдыхать. Хотелось есть, но костер разжигать было нельзя. Всухомятку съели по два сухаря и по нескольку долек шоколада.
            - Ты не спишь, Тома? - спросила Мария минут через двадцать, когда, договорившись обо всем на завтра, они решили попытаться уснуть.
            - Сплю,- усмехнулась Тамара.- А что?
            - Мне что-то страшно вдруг стало. Лес ведь кругом. Тут, наверное, зверей полно.
            - Зверей всех война распугала,- ответила Тамара.- А немцев нам бояться нечего. Мы теперь с тобой, Машутка, обыкновенные беженцы.
            Помолчав немного, Тамара спросила:
            - Сегодня какое число?
            - Тридцатое июля.
            - Лето на изломе,- вздохнула Тамара.- Журавли скоро на юг полетят. Осень... Слышишь, как листом падучим пахнет?
            - А мне все-таки страшно,- сказала Мария вместо ответа.- Я иногда думаю: и чего я согласилась на такую опасную жизнь? Сидела бы у себя в госпитале. Тоже ведь нужная работа, и так переживать не надо.
            - А чего тут особенно переживать? - сказала Тамара.- Везде сейчас опасно: что на фронте, что за фронтом.
            - Нет, ты не говори, Тамара. В тылу все-таки лучше, спокойнее.
            - Покоя сейчас, Маша, искать нельзя,- ответила Тамара.- Половина страны кровью залита. Сейчас нужно всё, все силы отдавать для победы...
            - А я разве говорю, что не нужно отдавать? - сказала Мария.- Сама отдаю... Дело не в этом. Понимаешь, Томка, бабий век недолог, а жизнь-то проходит. А она одна, жизнь-то...
            - Да, она одна, жизнь,- медленно проговорила Тамара после некоторого молчания.
            Потом, повернувшись на другой бок, добавила:
            - Ладно, спи, завтра вставать рано...
            
            
            
            
            
    
             IV
            
            Получив первые сведения о детстве и юности Тамары, полковник Голинчук продолжил по крупицам собирать биографию разведчицы. Сотни пожелтевших от времени документов прочитал Григорий Терентьевич, прежде чем снова напал на след Тамары. Курские товарищи сообщали, что им удалось выяснить район приземления Розы и Цыганки: урочище Лобовое, близ деревни Кировка, Тимского района, Курской области.
            И еще узнал Григорий Терентьевич о том, что в первые дни после выброски Тамара и Мария долго не могли осесть ни в одной из ближайших деревень и вынуждены были переходить из одного населенного пункта в другой. И таких условиях невозможно было наладить радиосвязь и приступить к выполнению задания.
            А задание, было очень ответственное. Разведотдел Брянского фронта с нетерпением ждал сведений от разведчиц.
             "...В дополнение к нашему предыдущему письму сообщаем о том, что удалось установить, у кого остановились и жили в первую неделю после выброски Тамара и Мария..." - писали курские товарищи полковнику Голинчуку в новом письме. Оказалось, что девушек приютила колхозница деревни Кировка Мария Осиповна Яковлева.
            
Мария Осиповна Яковлева
Мария Осиповна Яковлева

            Мария Осиповна проснулась рано и несколько минут лежала, прислушиваясь к одинокому пению соседского петуха. Вот те и жизнь - один петух на всю деревню остался! Раньше, бывало, хором пели, на разные голоса, а теперь один голосит, как по покойнику. О-хо-хо!.. Война, будь она неладна, всю птицу перевела.
            Мария Осиповна слезла с печки, подошла к кровати, где, тесно прижавшись друг к другу, спали девочки, подоткнула под ноги младшим рваное лоскутное одеяло и, накинув старую, истертую телогрейку, вышла во двор.
            Ночь она спала тревожно. Хата стояла на краю деревни, у самой дороги. Мимо то и дело сновали мотоциклы, автомашины, танки. Стекла на окнах были покрыты густым слоем дорожной пыли. Мария Осиповна хотела протереть их, а потом махнула рукой: до чистоты ли теперь...
            Взяв ведро и лопату, она пошла в огород копать картошку: скоро дети встанут, кормить их надо. А чем кормить, когда нынешний год не пахано, не сеяно? Корову солдаты свели, птицу перестреляли. А с паршивого огородишка разве проживешь, когда сам-пятый, да мужика в доме нет: мыкается где-то по фронтам.
            Мария Осиповна, присев на корточки, дергала тощую ботву, бережно выбирала из комьев земли мелкую картошку. По нынешним временам и этому будешь рад. Два года назад такую картошку и свинье не стали бы сыпать. А теперь...
            - Бабушка! Нельзя ли у вас остановиться?
            Мария Осиповна вздрогнула и выронила лопату от неожиданности. Перед ней стояли две девушки в городских пальто с вязаными авоськами в руках.
            - Бабушка, вы не бойтесь: мы свои, русские. У вас переночевать можно?
            Мария Осиповна с удивлением разглядывала незнакомок. Откуда они взялись здесь, в огороде? И называют бабушкой, когда ей от роду всего сорок пять годов. Видно, постарела, Марья, обтрепала тебя жизнь!
            - Ну так как же, бабушка?
            - А вы кто ж такие будете?
            - Беженцы мы, погорельцы, отступаем со Старого Оскола. От своих отбились, теперь догоняем,- грустно говорила невысокая статная блондинка в красных, забрызганных грязью туфлях.
            Вторая, повыше и похудее, черноволосая, молчала, тревожно глядя по сторонам.
            - Тесновато у нас,- нерешительно начала Мария Осиповна,- прилечь-то негде. Сарай немец сжег - скотина в избе.
            - Да мы привыкшие, бабушка! - горячо заговорила блондинка.- Вы только пустите. Мы заплатим, продукты у нас есть.
            - Какая там плата! - махнула рукой Мария Осиповна.- Да вы заходите в избу, чего ж здесь-то говорить!
            Она провела неожиданных постояльцев в дом, смахнула со стола крошки, стала будить старших дочерей. Девушки сели на лавку, выложили на стол две банки консервов, пачку сахару.
            - Ох, богатство-то какое! - всплеснула руками Мария Осиповна.- Да как хоть вас зовут?
            - Меня Тамарой, а ее Марусей,- ответила блондинка и улыбнулась.
            - Господи сусе, господи сусе! - крестилась Мария Осиповна.- Мы тут сахарку второй год не видим. Танька!- крикнула она и отдернула ситцевый полог на печке.- Ставь самовар!
            С печки горохом посыпалась ребятня. И, как на подбор, одни девчонки!
            - Сколько же их у вас, четверо?- удивленно спросила Тамара.
            - Да, четверо. Вера! Ты чего там? Ай заснула?
            Последней с печки слезла заспанная девушка, всего на год, а может быть, на два младше Тамары и Маруси. Угрюмо глянув на гостей, она буркнула:
            - Здравствуйте...
            ...Днем, когда девушки отдыхали, лежа за ситцевым пологом на печке, на дороге, возле дома Яковлевой, остановилась грузовая машина. Шофер, пожилой солдат в запыленном мундире, в сбитых, потертых сапогах, толкнул ногой дверь избы.
            - Гутен таг. Их виль тринкен.
            Мария Осиповна испуганно смотрела на него, девочки жались к матери. Одна Вера смерила пришельца открыто враждебным взглядом. Девушки на печке затаили дыхание.
            - Нихт ферштейн? А...
            Солдат догадался, что его не понимают, и наморщил лоб.
            - Вассер, э-х... вода. Пить...
            Он задрал кверху заскорузлый, давно не бритый подбородок и защелкал языком.
            Мария Осиповна, поняв, что приход солдата не связан с ее "необычными" постояльцами, засуетилась:
            - Танька! Дай ему напиться!
            Немец пил долго. Над засаленным воротником его мундира катался по грязной жилистой шее острый кадык. Выпив третью кружку, солдат опустился на лавку и, ослабив на подбородке ремешок, усталым движением сдвинул на затылок тяжелую стальную каску. Потом пристально стал оглядывать избу. Тамара, наблюдавшая за ним в щелочку между занавесками, почувствовала, как у Маруси задергалась нога.
            Мария Осиповна, внутренне обмирая от одной мысли, что дети каким-нибудь жестом или словом могут выдать присутствие в избе посторонних, подтолкнула младших двойняшек к лавке.
            - Спроси, Мотечка, у дяди что-нибудь. И ты, Сонечка, спроси.
            Девочки угрюмо смотрели на солдата и молчали. Немец улыбнулся и, взяв девятилетнюю Соню за руку, притянул к себе.
            - Их хабе аух зольхе тохтерлейн, Гретхен.
            Он вытащил из нагрудного кармана фотокарточку маленькой белокурой девочки, показал всем и, поцеловав, снова спрятал в карман.
            - Дер криг ист зер шлехт фюр инен. Абер аллее вирд зер шнель цу енде. Русс - капут. Москау вирд унзере...
            Тамара видела, что Вера смотрела на солдата горящими, ненавидящими глазами. И как только он сказал последнюю фразу, она подалась вперед и крикнула:
            - Врешь ты все, собака! Москва наша!
            Мария Осиповна с ужасом прикрыла рот ладонью.
            Что-то будет теперь? Но немец был настроен добродушно. Печально улыбнувшись, он устало посмотрел на Веру и опустил голову, уронив на колени исковерканные морщинами, все в масле и мазуте, тяжелые, рабочие руки.
            Чувствовалось, что он уже давно смертельно устал от войны и что ему давно уже хочется домой, к своем Гретхен.
            Солдат встал, поправил каску, одернул мундир.
            - Абер генук, данке.- И шагнул за порог.
            За окном взревел мотор. Подняв клубы пыли, грузовик выехал за околицу.
            У Тамары было такое ощущение, словно с плеч сняли мешок с камнями. Она облегченно вздохнула и вдруг почувствовала, как у Марии снова задрожала нога.
            Тамара слезла с печки и стала одеваться.
            - Больше так рисковать нельзя,- говорила она, поправляя волосы.- Надо пойти к старосте и сказать, что мы отстали от родных и хотим переночевать здесь, у Яковлевых.
            Когда они вышли на центральную улицу села, Тамара, незаметно оглянувшись, бросила скороговоркой:
            - Вере можно довериться. Слыхала, как она на немца крикнула? Чтобы надежно легализоваться, нам нужны помощники. Яковлевы, по-моему, подходящие. Семья наша, советская. Ты как считаешь?
            Мария кивнула головой.
            ...Вернувшись от старосты, девушки вызвали Веру Яковлеву в сад.
            - Слушай, Вера, внимательно,- сказала Тамара.- Никакие мы не беженцы и не погорельцы. Мы прибыли сюда от командования Красной Армии. Понимаешь?
            Вера недоверчиво смотрела на Тамару: верить или нет? По лицу видно, как будто не врет, а так - кто ее знает?
            "Если они фашисты, то зачем они меня так проверяют?- подумала Вера и решила: - Нет, не фашисты. Можно верить".
            - Я комсомолка, семь классов кончила. У меня папанька на фронте, в Красной Армии.
            Тамара подсела ближе к Вере.
            - Староста нам сказал, что в Кировке жить не разрешит. Ищите, говорит, себе другое место, у нас своих погорельцев хватает. Мы согласились и теперь под видом того, что никак не можем найти себе места, поживем у вас еще несколько дней: надо кое-что сделать. Ты скажи об этом матери. Скажи, что мы недолго побудем: два-три дня - и смотаемся.
            - А чего два-три? - разочарованно протянула Вера.- Живите дольше. Мамка у нас такая - все понимает.
            ...К вечеру у Тамары разболелась нога. Решили, что в лес пойдет Маруся с тринадцатилетней Таней Яковлевой. Вера оставалась с Тамарой.
            Когда стемнело, Таня и Маруся отправились через поле к урочищу Лобовому. Два раза, щупая дорогу белыми лучами фар, в стороне от них проехали по дороге машины, один раз, гремя гусеницами, прошел танк.
            Мария обошла урочище кругом и только тогда, когда дорожные звуки перестали долетать, вошла в лес. Найдя место, где была закопана рация, Маруся вывела Таню на поляну, откуда лес хорошо просматривался в обе стороны, и усадила на пенек.
            - Если увидишь кого чужого, два раза громко крикни: "Ой, мамочка, страшно!" Поняла?
            Таня кивнула головой.
            - А на самом деле не страшно тебе будет? Домой не убежишь?
            Таня шмыгнула носом.
            - Не, нисколечко! Я с мальцами в ночном коней пасла.
            ...Забросив антенну на дерево, Мария крутила ручку искателя. Надо было проверить рацию: нет ли повреждений после выброски? Поймав какую-то станцию, Мария настроилась на прием. Это была немецкая станция. Точки-тире привычно складывались е слова и фразы:
            "...в результате победоносного наступления германские войска вышли к Волге. Доблестные солдаты фюрера водрузили свой флаг на вершине Кавказа - горе Эльбрус. Большевистская Россия накануне капитуляции".
            Мария сорвала наушники. Неужели все кончено, война проиграна? Зачем же они тогда здесь? Зачем такой риск, а если их схватят,- зачем бессмысленные жертвы?
            Сбоку зашуршали кусты, и показалась Танина голова в белом платке.
            - Тетя Маруся, где ты? Ай заснула?
            Маруся свернула рацию и уложила ее в специальный заплечный мешок. Потом открыла второй рюкзак, поменьше, с оружием и гранатами, и надела его на спину Тане.
            - Не тяжело?- спросила она девочку.
            - Не, нисколечко!
            Мария подняла рацию на плечи, и они пошли к опушке урочища.
            Обратно возвращались также полем. По дороге по-прежнему, посвечивая фарами, проползали машины и танки. Таня, деловито засунув руки в длиннополый отцовский пиджак, уверенно вела Марию по хрустящему под ногами прелой соломой прошлогоднему жнивью.
            ...Когда Маруся и Таня ушли в лес, Тамара кивнула Вере на дверь. Они вышли во двор.
            - Большак у вас тут далеко? - спросила Тамара.
            - Километра три будет. А что?
            - Нужно. Пойдешь со мной?
            Помедлив немного, Вера ответила:
            -. Пойду, конечно. Матери только скажусь.
            Они вошли в хату.
            - Мама, пойти мне надо,- тихо сказала Вера.
            - Куда это пойти? Зачем?- затревожилась Мария Осиповна и, как бы ища ответа, посмотрела на Тамару.
            Опустив глаза, Тамара молчала.
            - Здесь, неподалеку. Мы скоро обернемся, ты не волнуйся.
            Мария Осиповна подошла к дочери, прижала руки к груди.
            - Четверо вас у меня, сама знаешь. Отца нет. И вдруг, махнув рукой, заплакала.
            - Иди, Вера, скорей иди! Сохрани тебя господи!
            ...До большака шли долго. Тамара старалась не хромать. Но больная нога сильно давала себя чувствовать и не позволяла идти быстрее. На повороте дороги они устроились за корнями вывороченного грозой дуба. До обочины было метров десять-двенадцать.
            Через полчаса послышался шум. Вскоре на дороге показались темные силуэты машин: под охраной трех танков мимо прошло десятка полтора грузовиков с солдатами.
            Тамара внимательно смотрела на дорогу, запоминала. Вера молча сидела рядом, изредка оглядываясь по сторонам.
            Они просидели у большака чуть ли не до рассвета. Когда посветлел восточный край неба, Тамара и Вера отползли от дороги и, достав захваченные из дому берестяные кузовки, медленно пошли по лесу, делая вид, будто собирают грибы и ягоды.
            - Надо набрать хотя бы немного,- сказала Тамара,- а то встретится кто-нибудь и подумает: ягоды собирали всю ночь, а кузовки пустые. Понимаешь?
            Вера улыбнулась и кивнула головой.
            Вернувшись, они уже застали дома Марусю и Таню. Тамара влезла на печку к подруге,
            - Ну, как?
            - Рация работает, закопала в саду.
            Следующей ночью Тамара и Маруся развернули рацию в саду, за домом.
            Мария долго посылала в эфир свои позывные. Наконец ее услышали - был получен ответный сигнал. Из сада Яковлевых Мария отстучала в радиоцентр первое шифрованное донесение.
            
            
            
            
             V
            
            Уже пятый день жили Тамара и Мария в доме Яковлевых. Днем они сидели в избе, вышивали, помогали Марии Осиповне по хозяйству, пели под гитару, на которой неплохо играла Тамара. А ночью... Только одной Вере было известно, чем занимались они ночью.
            Каждый вечер, потуже перебинтовав больную ногу, Тамара вместе с Марией и Верой огородами уходили в лес, а оттуда - к большаку. Мария охраняла подступы к тому месту, откуда Тамара наблюдала за дорогой, а Вера, у которой была хорошая память, помогала запоминать количество и характеристику техники и войск, проходивших по дороге. У них накопилось уже много разведывательных данных, но разворачивать рацию еще раз Тамара не решилась: слишком велик был риск.
            Вечером шестого дня, когда они стали готовиться к очередному выходу, наружная дверь скрипнула, и в комнату вошел седенький, благообразный старичок. Перекрестившись на затянутый паутиной угол, он искоса взглянул на Тамару и Марию и ехидно спросил:
            - На прогулку собрались, девки, а? Не хватит ли? А ты что, Марья, смотришь? Аль не заметила, кого приютила? Вся деревня про них языки чешет, а вы все не замечаете!
            - Кто это такой?- шепотом спросила Тамара у Веры.
            - Староста наш, фашистский прихвостень, из кулаков бывших,- также шепотом ответила Вера.- Вместе с немцами появился.
            Староста, услышав голоса, повернулся к ним.
            - Вы, девки, бросьте шептаться! Я вам сурьезно говорю: уходите добром отсюдова. Не то съезжу в Мантурово, коменданту об вас доложу.- И, хлопнув дверью, он вышел на улицу.
            Тамара опустилась на лавку, потерла виски.
            - Да, оставаться здесь нам больше нельзя.
            В комнате наступило молчание. Вера, нахмурясь, возила большим пальцем ноги по полу какую-то бумажку, Маруся нервно теребила полу кофточки. Подперев голову рукой, Мария Осиповна, пригорюнившись, смотрела на девушек: что принесли они в ее семью - радость или горе?
            Тамара заговорила первой:
            - Надо уходить немедленно, сегодня ночью!
            - Куда же уходить?- тихо спросила Маруся.- Кругом немцы...
            - А ты что, к родной маменьке на блины приехала?- обозлилась вдруг Тамара.- Знала, на что идешь!
            Мария, уронив голову на руки, заплакала. Плечи ее вздрагивали, в груди что-то булькало и клокотало.
            - Перестань реветь, слышишь! - крикнула Тамара и хлестко, по-мужски стукнула по столу кулаком. Потом вскочила с лавки и, сильно хромая, заходила по избе.
            Маруся подняла на нее испуганные заплаканные глаза. Из-под длинных ресниц сбегали по щекам слезы.
            - Утрись! - бросила Тамара на стол платок.
            Маша взяла его, всхлипывая, вытерла слезы, поправила волосы.
            Тамара постояла несколько минут у темного окна, не оборачиваясь, спросила Веру:
            - В Черных Двориках у вас родственники есть?
            - Не-ту,- нерешительно ответила Вера.
            - А знакомые?- Голос Тамары звучал резко, требовательно.
            - Найдутся!
            Тамара подошла к Вере, положила ей руки на плечи.
            - Слушай, Верочка, меня внимательно. В твоих руках сейчас судьба большого дела. Нам нужно сегодня ночью уйти из Кировки и укрыться где-нибудь. Ты можешь пойти сейчас в Черные Дворики и найти такого человека?
            Мария Осиповна смотрела на дочь, и где-то внутри у нее росло большое, теплое чувство. Ее дочери эта решительная, смелая белокурая девушка доверяет свою жизнь и жизнь своей подруги. И не просто жизнь, а важное поручение Советской власти, народа!
            Вера оглянулась на мать, как бы спрашивая разрешения.
            - Иди, Вера, иди скорей! - замахала Мария Осиповна рукой.- Все равно ведь пойдешь, не спросишься.- И отвернулась.
            ...Вера вернулась под самое утро.
            - Третья хата от оврага, дважды по пяти раз стучите,- сообщила она разведчицам.
            Вместе с Верой и Таней Яковлевыми Тамара и Мария выкопали в саду рацию.
            Мария Осиповна принесла из погреба два старых холщовых мешка.
            - Сюда положите радио свое, незаметнее будет. ...Холодный утренний туман низко стелился между яблонями. Тяжелые белые плоды наклоняли ветки к земле.
            Тамара и Мария обнялись и крепко расцеловались с Марией Осиповной, с Танюшкой, с двойняшками - Соней и Мотей.
Таня Яковлева в урочище Лобовом,
на том месте, где было зарыто
снаряжение разведчиц
Таня Яковлева в урочище Лобовом, на том месте, где было зарыто снаряжение разведчиц

            - Спасибо вам, Мария Осиповна, за все,- сказала Тамара.- За помощь, за ночлег, за хлеб-соль, за доброе русское сердце спасибо.
            Мария Осиповна вытирала слезы.
            Вера пошла провожать девушек. Мария и Тамара разделили снаряжение поровну. Вера выломала орешник покрепче, обстругала, обрезала его, и Тамара, вскинув мешок на плечо, шла теперь, тяжело опираясь на белую сучкастую палку.
            Спустившись в лощину, по дну которой, журча, бежал маленький ручеек, Тамара еще раз оглянулась. Яковлевы - мал мала меньше - стояли на краю своего огорода и махали им руками. Фигуры их расплывались в белесой пелене тумана.
            Вера проводила разведчиц до следующего косогора. Долго стояла она на бугре, глядя вслед двум маленьким девичьим фигуркам, медленно уходившим за поворот дороги...
            
            
            К сожалению, должен вас огорчить. Пока никакого результата. Вам придется подождать еще несколько дней.
            Тамара смотрела на тщательно выбритое лицо обер-лейтенанта интендантской службы и гадала: догадывается он хоть о чем-нибудь, и тогда понятны неестественная вежливость, любезные улыбки; или нет, и тогда ничего,- ну, совершенно ничего не понятно. С чего бы этот откормленный, с жесткими серыми глазами офицер стал разговаривать с ней так подчеркнуто обходительно?
            Она взяла со стола документы и вышла в соседнюю комнату, служившую обер-лейтенанту приемной. Здесь на лавке, дожидаясь своей очереди, сидела Мария. Щеголеватый солдат в тщательно подогнанном мундире распахнул перед Марией дверь, наклонил голову.
            - Битте.
            Мария, растерянно оглянувшись на Тамару, вошла. Солдат закрыл дверь, сел рядом.
            Обер-лейтенант встретил Марию посредине комнаты, поцеловал руку, показав при этом тщательно замаскированную жидкими длинными волосами веснушчатую плешь.
            Потом подошел к двери за своим письменным столом, распахнул ее и жестом пригласил девушку войти. Комната, находившаяся за этой дверью, не была похожа на первую. Если первая отличалась строгостью и суровостью солдатской обстановки, то вторая напоминала скорее женский будуар: изящная гнутая мебель, тяжелые шторы, рояль, хрусталь, бархат.
            - Садитесь, фрейлейн Мария,
            Маруся опустилась в кресло и почувствовала, как от прикосновения к мягкой спинке по всему телу разлилась приятная истома.
            Давно она уже не сидела в таком кресле!
            Обер-лейтенант достал из желтого, под дуб бюро бутылку из толстого черного стекла и два бокала, налил Марии, потом себе. Чокнулся, выпил, откинулся на спинку, положил ногу на ногу.
            Mapия взяла бокал, сделала один глоток и тяжело вздохнула.
            - Что я должна еще делать? - спросила она.
            - Продолжайте поддерживать версию о скорой выдаче разрешения на прописку. Одновременно старайтесь узнать все, что известно только Тамаре: пароли, явки, связи.
            Мария кивнула, тяжело поднялась и пошла к двери.
            ...Вечером они лежали в доме Матрены Никаноровны Схоменко в деревне Алексеевка, куда недавно по совету Шверера Мария уговорила перейти Тамару. За стеной в соседней комнате напевал какую-то немецкую песенку солдат Мендель.
            Тамара уже спала. Во сне она дышала ровно, спокойно. А Мария не могла сомкнуть глаз. Глядя в потолок, она в сотый, в тысячный раз думала об одном и том же: как же случилось с ней такое, как же?..
            
            Уйдя из Кировки, они прожили в Черных Двориках всего один день: в село вошла немецкая часть. Пришлось перебираться в деревню Роговое.
            С большим трудом удалось перенести рацию в сад Александры Давыдовны Солгаловой. Хозяйка даже не догадывалась о том, что было закопано под ее любимыми вишнями. Все дело испортил сосед - Семен Долгих, полицай.
            В те дни у Тамары сильно разболелась нога, и она почти никуда не выходила из дома. Мария одна проверяла рацию, одна ходила в немецкую комендатуру в Мантурово подавать заявления о разрешении на прописку.
            Однажды ранним утром, когда деревня еще спала, Мария вышла в огород, отрыла рацию и стала проверять аккумулятор.
            Вдруг ей показалось, что кто-то смотрит сзади на нее.
            Она резко повернулась - нет, никого не было, Только чуть качались кусты на соседнем дворе. "Ветер, наверное",- подумала Мария.
            В этот день ей надо было идти в Мантурово за ответом. Тамара, сильно хромая, проводила Машу до калитки.
            - Ни пуха, ни пера,- пошутила она.- Завтра к вечеру жду.
            По дороге в Мантурово Марию нагнал крытый грузовик.
            - Эй, садись, подвезем!- крикнули из кузова. Мария побежала за притормозившей машиной.
            Сильные мужские руки подхватили ее, втащили через борт.
            В грузовике было полутемно, но по голосам Мария поняла, что в кузове, кроме нее, еще трое. Один говорил по-русски.
            ...Они ехали уже часа три. Давно бы пора быть Мантурову. Мария забеспокоилась. Пробравшись к заднему борту, она пыталась выглянуть наружу, но тот, что говорил по-русски, вдруг грубо схватил ее за плечо и с силой толкнул в глубину кузова. Щелкнул предохранитель пистолета.
            - Лежать смирно!
            Чувствуя, как холодеют кончики пальцев на ногах, Мария лихорадочно перебирала в памяти события последних дней. Что случилось, что же все-таки случилось?..
            Под вечер грузовик, въехав в ворота дома в незнакомом поселке, остановился. Марию стащили с машины и втолкнули в дом. Пройдя по нескольким коридорам, она очутилась в роскошно обставленной комнате (в этой комнате и Марии и Тамаре пришлось бывать потом еще не один раз).
            С треском распахнулась где-то сбоку дверь, и в комнату стремительно вошел человек в черном мундире войск "СС", со свастикой на рукаве. Подойдя вплотную к Марии, он спросил быстро, отрывисто:
            - Где, когда, с кем ты была выброшена с самолета советской разведкой?
            И, напрягшись всеми мускулами лица и шеи, выпучив глаза, крикнул визгливо, истерично:
            - Ну, говори!
            Мария почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Она потеряла сознание...
            Придя в себя, она увидела, что лежит на диване, укрытая шерстяным пледом. Эсэсовец со свастикой, переодетый в серый штатский костюм, сидел рядом с ней.
            - Мы знаем о вас абсолютно все,- улыбнувшись, сказал он.- Вы были сброшены на парашюте, как радистка. Вы были приданы резиденту по имени Тамара, которая дожидается вас сейчас в селе Роговое. Вы подтверждаете это?
            Мария слабо покачала головой.
            Эсэсовец встал, открыл дверь. В комнату вошел солдат в запыленном мундире. Его лицо показалось Марии знакомым.
            - Это ваш сосед по Роговому, Семен Долгих. Узнаете? Долгих, что вы можете рассказать об этой женщине?
            - Сегодня утречком, господин подполковник, вышел я из дома, потому как был отпущенный из части и ночевал у себя,- начал солдат, и Мария сразу узнала голос, крикнувший по дороге в Мантурово: "Эй, садись, подвезем!" Значит, они следили за ней уже тогда.
            - ...да смотрю, значит, вот эта гражданочка крадется по соседскому двору. Никак, думаю, в курятник забраться хочет? Потом смотрю, нет. Прошла мимо, оглянулась - и юрк в кусты. Эге, думаю...
            - Говорите короче! - оборвал его эсэсовец.
            - Слушаюсь! Подкрался я ближе, а она, значит, сидит в кусточках и раскладывает какие-то металлические изделия. Да-а. Ну, я, значит, бегом к коменданту. Так и так, докладываю, супротив германских властей замышляется недоброе. Хотели мы ее сразу брать, а потом, глядим, она сама на Мантурово подалась. Мы в автомобиль, захватили ее и, значит, прямо к вам, господин подполковник.
            - Хорошо, можешь идти. Ты получишь награду.
            Мария лежала с закрытыми глазами: это был конец. Ее выследили, ее выдали. Теперь глупо скрывать что-то, глупо отпираться.
            Эсэсовец встал со стула, прошелся по комнате.
            - Моя фамилия - Шверер. Ее хорошо знают в здешнем поселке. Русские матери пугают моим именем детишек...
            Помолчав немного, как бы любуясь произведенным впечатлением, Шверер продолжал:
            - По всей вероятности, мы вас расстреляем. Вы уже, наверное, знаете, что провалившийся разведчик- всегда кандидат в покойники.
            Мария испуганно посмотрела на Шверера.
            - Но есть одна возможность сохранить себе жизнь. Для этого вы должны сообщить нам некоторые интересующие нас сведения. Подумайте. Я приду завтра утром. Или вы согласитесь или отправитесь на тот свет.
            ...Утром Мария проснулась от звука открываемой двери. На пороге стоял Шверер.
            Он подошел к окну, открыл его. В комнату ворвался теплый воздух, пение птиц.
            - Посмотрите, как прекрасна жизнь! И очень обидно умирать именно в такое утро и такой молодой. Еще много лет будет светить солнце, зеленеть травка, будут петь птицы, а ваши косточки будут гнить в могиле, как говорят у вас по-русски, в матушке сырой земле...
            Он достал из кармана пистолет, спросил тихо, отчетливо:
            - Ну?
            Вздрогнув, как от удара, Мария закрыла глаза. Предать Родину, стать изменницей... Но если она ничего не скажет Швереру, ее просто расстреляют. И никто не узнает, где и как она умерла. И никогда уже не будет в ее жизни ни солнца, ни песен, ни танцев...
            Над головой раздался щелчок: Шверер взвел затвор пистолета.
            - Ну, что вы там надумали? Или, может быть, вы проглотили язык?
            - Я согласна,- тихо ответила Мария. По щекам у нее текли слезы...
            Шверер вызвал по телефону стенографистку.
            - Шифры, позывные, пароли, отзывы, легенда, явки, связные.
            И Мария начала диктовать.
            Так Мария Жукова предала свою Родину.
            
            
            
            
            
             VI
            
            Бесшумно ступая с пятки на носок, Мария осторожно шла по лесу. Между деревьями сгущались сумерки. Пахло вечерней сыростью. Где-то неподалеку гулко прокричал филин.
            Словно потревоженный этим необычным в такое раннее время звуком, сорвался с ветки и, медленно кружась, упал на землю желтый березовый лист. Мария наклонилась и подняла его. "Лето на изломе, скоро журавли на юг полетят",- вспомнила она слова Тамары, когда в первый день после выброски они ночевали в лесу.
            Мария оглянулась. Тусклая, будто утомленная жарким летним зноем растительность окружала ее. В озорных кудрях берез, в могучей стати дубов и ясеней уже не чувствовалось зеленой молодости, удалой уверенности в своей красоте и силе. А в пышной шевелюре кленов, словно седина, уже пробилась первая желтеющая прядь.
            Вздохнув и поправив косынку на голове, Мария пошла дальше. Километра через полтора она остановилась возле высокого, обсыпанного кроваво-красными гроздьями куста рябины. Подняв нижние ветки рукой, Мария пролезла под кустом и очутилась на краю неширокой, заросшей травой ямы, которую бы никогда не заметил человек, еще не побывавший здесь ни разу. Помедлив немного, Мария спрыгнула на дно. В яме пахло плесенью, гнилыми листьями и паутиной. Через несколько минут Мария уже прижимала левой рукой к голове наушники, а правой дробно стучала ключом, посылая в эфир точки-тире.
            Вызвав три раза радиоцентр, Мария сняла руку с ключа и, прислонившись спиной к холодной стенке ямы, стала ждать ответа. Край ямы приходился ей чуть выше головы. На самом обрыве в окружении еще зеленых кустиков брусники торчал большой оранжевый мухомор. Гриб был уже старый, трухлявый, но нарядная шляпка с белыми пуговичками-бородавками еще кокетливо сидела на тонкой ножке, резко выделяясь среди жухлой травы своей холодно-ядовитой красотой.
            Ответа не было. Мария снова повторила позывные. В такт работе ключа мигал и гас глазок контрольной лампы под колпачком. Наконец сквозь треск и шипение она уловила знакомую гамму точек и тире. Радиоцентр подтверждал, что связь установлена. Мария вынула из кармана юбки бумажку с текстом зашифрованной радиограммы.
            "Легализовалась надежно,- стучала ключом Мария,- у Розы плохо с пропиской. Очевидно, не сможет принять группу. Видеться со мной считает опасным. По ее просьбе сообщите, изменится ли численность группы. Свыше двадцати человек принять не сможем. Дополнительно сообщите место и время выброски. Цыганка".
            Рация разведотдела долго молчала. Потом пришел ответ: "Самостоятельных действий не предпринимайте. Передайте Розе: главное сейчас - это подготовить прием группы. Если возникнет необходимость, пусть переходит на нелегальное положение".
            Расшифровав ответ, Мария через два часа снова вызвала радиоцентр: "Принять группу не сможем. Роза лишена свободы передвижения, я не имею никаких данных о группе". Ответ не изменился: "Выполняйте первое указание. Следующий прием по расписанию".
            Мария сняла наушники, свернула антенну и прикрыла рацию листьями лопуха. Вылезая из ямы, она задела рукой за мухомор: сгнившая ножка гриба легко переломилась, и ядовито-красная шляпка скатилась вниз.
            Выйдя из лесу, Мария прислушалась: за кустами раздался шум подъезжающей машины. Радистка уверенно пошла на этот звук.
            
            ...Тамара не могла заснуть. Лежа на кровати, она смотрела на темный потолок, по которому изредка проползали голубовато-зеленые полосы света от проезжавших по улице машин. Болела нога - самим вправить вывих не удалось, обращаться к врачу было опасно.
            Но сейчас даже не эта сильная боль занимала ее мысли. Она думала о Марусе. Каково ей сейчас там одной, в лесу? Удастся ли связаться с центром? Вот уже несколько дней, как они из Рогового перешли в Алексеевку. Рацию опасно было держать в саду. Они снова закопали ее в лесу. А может быть, гитлеровцы выследили бедную Машутку и сейчас уже пытают ее фашистские изверги вроде живущего в соседней комнате солдата Менделя?
            На крыльце послышались торопливые шаги. Тамара облегченно вздохнула - Маша вернулась. Значит, все обошлось благополучно!
            - Фрейлейн Мария! - раздался вдруг в коридоре мужской голос, и Тамара узнала Менделя.- Где это вы так поздно гуляете?
            - Да здесь была, у одной женщины,- ответила Маруся.- Платье ей помогала кроить.
            - Женщины не забывают о нарядах даже во время войны,- заметил Мендель.- Позвольте мне пригласить вас посидеть со мной на этом крыльце. Сегодня такой чудесный воздух!
            - Сейчас, одну минуту!
            Маруся вошла в комнату, захлопнула за собой дверь. Тамара приподнялась на локте, спросила одними глазами: "Передала?" Маша кивнула головой и присела к Тамаре на кровать.
            - Мендель ждет, выйти к нему? - еле слышным шепотом спросила Мария.
            - Выйди, черт с ним! - также шепотом ответила Тамара.
            Когда Маруся ушла, Тамара повернулась к стенке. Напряженное, тревожное состояние прошло. Даже боль в ноге немного утихла. Теперь можно было и заснуть.
            ...Мария стояла за дверью, прислушиваясь к дыханию Тамары. Дожидавшийся ее Мендель пробежал через двор и заглянул в окно.
Дом Яковлевых в деревне Кировка,
где скрывались Тамара и Мария
Дом Яковлевых в деревне Кировка, где скрывались Тамара и Мария

            - Спит уже,- сказал он тихо.- Иди скорее! Мария на цыпочках отошла от дверей, спустилась с крыльца и вышла на улицу. Через десять минут она, пройдя несколько кварталов, остановилась возле темного двухэтажного дома и три раза постучала с условным интервалом. Бесшумно открылась боковая калитка. Оглянувшись, Мария шагнула через высокий порог в темноту.
            Ее взяли за руки и повели. Два поворота, три двери, и вот наконец яркий электрический свет ударил Марии в глаза. Она стояла посреди большой комнаты, уставленной мягкой кожаной мебелью. На стене висел огромный портрет человека с лицом неврастеника, с черным клочком усов под носом. На рукаве у него была повязка со свастикой.
            Под портретом за массивным письменным столом сидел Шверер. Он был в штатском костюме, с такой же, как на портрете, свастикой на рукаве. Подняв на Марию водянистые глаза, он улыбнулся:
            - Ну-с, фрейлейн Мария, вы уже вернулись? Прекрасно! Присаживайтесь, рассказывайте.
            Мария молча сделала несколько шагов вперед и положила на стол исписанный клочок бумаги. Шверер взял его, пробежал глазами:
            - И это все?
            - Все. Они мне не доверяют, господин подполковник.
            - Глупости! Они и не должны были сообщать вам место и время высадки группы. Ведь вы же только радистка. Это - элементарное правило секретней службы. Я рассчитывал только на случайность.- Он снял трубку телефона.
            - Говорит Шверер. Передайте генералу: сегодня перевербованный русский агент был на связи. Пока не удалось узнать ничего нового. Наблюдение за резидентом продолжается.
            Положив трубку, Шверер повернулся к Марии.
            - Будем продолжать работать. Подумайте, как все-таки выудить у Тамары интересующие нас сведения. Брать ее мы пока не хотим. Возможно, в эти дни к ней должен прийти на связь человек. По-прежнему поддерживайте версию о скорой выдаче разрешения на прописку.
            Шверер выдвинул ящик стола, достал небольшую картонную книжечку.
            - За сегодняшний день на ваш текущий счет в Берлинском банке заносится еще 350 марок. Вы довольны?
            Мария отвернулась.
            Шверер встал из-за стола, подошел к Марии.
            - Вы все еще грустите о ваших друзьях-большевиках? Бросьте, агент Жукова! У вас впереди отличная жизнь. Деньги, комфорт, блестящая карьера...
            Он достал из сейфа бутылку коньяку и бокал.
            - Пейте, фрейлейн Мария. Это помогает избавляться от лишних условностей жизни. Как это называется у вас по-русски - патриотизм, любовь к родине?..
            Мария залпом выпила коньяк, зажмурилась, спросила, не открывая глаз:
            - Сколько вы заплатите, если я все-таки узнаю у Тамары, где и когда будет высажена группа?
            - Пять, восемь, десять тысяч! Десять тысяч рейхсмарок!- бросил скороговоркой Шверер.- Нет! Мы вам заплатим в долларах! Десять тысяч долларов!
            - В долларах? - горько усмехнувшись, переспросила Мария.
            - Да, да, в долларах! Это надежнее!
            Мария молча налила себе коньяку, выпила еще и, повернувшись, побрела к выходу.
            
            
  &nb sp;Утро выдалось ясное, безоблачное, какие редко бывают в конце августа. Прятавшееся несколько дней за облаками солнце пригревало совсем повесеннему.
            - Пойду-ка искупаюсь на речку,- сказала Тамара Марусе, когда они сидели после завтрака на крыльце.
            - Что ты, Тома! Холодно ведь.
            - Ничего не холодно! А то со скуки подохнешь в этой Алексеевке, дожидаясь, пока пропишут. Ну, идешь?
            - Нет, я мерзлячка,- поежилась Маша.- Иди одна.
            Тамара ушла. Мария по-прежнему сидела на крыльце. Вышла из своей половины хозяйка дома Матрена Никаноровна. Скрипнула калитка: во двор входил Мендель. Хозяйка ушла в дом.
            - А где Тамара? - спросил Мендель.
            - На речку ушла купаться.
            - Одна?
            - Одна.
            - Сейчас же иди за ней. Шверер не разрешил ни на минуту выпускать ее из-под наблюдения.
            Когда Мария пришла на реку, она увидела, что Тамара сидит на берегу и разговаривает с каким-то незнакомым мужчиной. Увидев Марию, незнакомец прыгнул в воду и поплыл на другой берег.
            - А мне надоело дома одной сидеть,- сказала Мария, подходя к Тамаре.- Дай, думаю, тоже схожу искупаюсь. Но ты, вижу, время зря не теряешь. Кто это здесь сидел?
            - Так, знакомый один,- неопределенно ответила Тамара.
            - Ты что-то скрываешь от меня, Тамара,- обиженным голосом сказала Мария.- Чужая я, что ли? Вместе, кажется, на задание нас послали, вместе жизнью рискуем. Мне тоже хочется, помимо своих точек-тире, что-нибудь знать.
            - Нельзя, Машутка, сейчас ничего нельзя знать,- засмеялась Тамара.- Вот вернемся к своим, расскажу. А сейчас нельзя. Мы ведь с тобой на военной службе.
            Сделав вид, что обиделась, Мария отвернулась и внимательно наблюдала за плывущим по реке незнакомцем. Но что можно узнать о человеке, если из воды торчит только одна его голова?
            Незнакомец исчез в камышах на противоположном берегу. Сколько ни смотрела Мария, он так нигде и не вышел на берег.
            ...Вечером, спросив у хозяйки, который час, Тамара снова засобиралась на речку.
            - Я тоже с тобой,- сказала Мария.- Не хочу одна оставаться.
            Тамара ничего не ответила.
            На том месте, где они были утром, уже сидел тот самый парень, который уплыл в камыши. У него было молодое лицо и не по возрасту широкие, сильные плечи.
            - Что вы тогда так быстро убежали? - попробовала пошутить Мария.
            Парень, глядя на нее пристально и настороженно, молчал.
            - Ты побудь здесь, Маша,- сказала Тамара,- мы сейчас вернемся.
            Они прошли шагов двести, сели на траву и склонили друг к другу головы. Как хотелось Марии услышать, о чем они говорили!
            А говорили они вот о чем...
            - Осталось совсем мало времени до выброски группы,- шептала Тамара.- А я по-прежнему сижу здесь: комендант задерживает прописку. Что делать, Николай?
            - Ждать. Подпольный райком обсуждал ваше положение. Решили так: если через два дня вам не дадут прописки, переходите на нелегальное, уходите из Алексеевки. Вам будет назначено место встречи с нашими людьми. Вернетесь в Тимский район, отроете посадочные знаки и организуете прием группы.
            - Еще два дня ждать! - вздохнула Тамара.- Я уже устала от безделья. Столько времени ничего не делать!
            - Но вы же установили связь с подпольем,- улыбнулся Николай.- Навели самолеты на склад с боеприпасами, ваши сведения помогли нам пустить под откос эшелон! Разве этого мало?
            - Сейчас мало. Сейчас надо делать все, что только от тебя зависит. Ведь уже половину страны фашисты захватили. Сколько же можно ждать?
            - К сожалению, это не мое решение. Еще один вопрос к вам. В соседнем партизанском отряде сломалась рация. Вы говорили своей радистке, что установили связь с подпольем?
            - Еще нет.
            - Скажите. Возможно, ей придется помочь партизанам. Мы, правда, попросили разведотдел сбросить опытного специалиста, но сейчас он может и не добраться.
            - Хорошо, я расскажу ей обо всем. Когда встречаемся?
            - Послезавтра. Здесь же, в то же время.
            Николай ушел по берегу, а Тамара вернулась к Марии.
            - Маша, ты не обижайся, что я пока ничего не рассказала: этого требуют правила конспирации. Теперь уже можно. Этот парень - связной подпольного райкома. По указанию разведотдела мы будем временно связаны с ним. Через два дня мы, возможно, расстанемся. Если не дадут прописки, я уйду принимать группу, а ты вместе с этим человеком пойдешь в один из здешних партизанских отрядов. У них испортилась рация - надо помочь.
            Мария слушала, не оборачиваясь, стараясь не выдать охватившего ее волнения. Надо скорее возвращаться в поселок, чтобы успеть все передать Швереру!
            ...Когда они входили во двор, Мендель сидел на крыльце.
            Мария сделала ему знак: "вызови". Солдат незаметно кивнул головой.
            Минут через десять он постучал в комнату девушек:
            - Фрейлейн Мария! Можно ли пригласить вас на прогулку?
            Мария жалобно посмотрела на Тамару.
            - Иди, Машутка, иди,- сказала Тамара.- Наше дело такое - угождать им, сволочам, пока. Иди, потом расквитаемся с ними за все.
            ...Шверер, выслушав Марию, вызвал одного из своих сотрудников - фельдфебеля Банфельди.
            - Организовать тщательную слежку за домом N° 63 по бывшей улице Энгельса! - приказал он.- Усильте тайные посты в этом квартале!
            ...Ночью Тамара проснулась от необычных звуков. Казалось, на крыше дома сидели несколько огромных кузнечиков и старательно стрекотали. Тамара босиком подошла к окну: где-то в стороне от Алексеевки шел воздушный бой. В исполосованном прожекторами черном небе кувыркалось десятка полтора маленьких самолетиков, вспыхивали и гасли гирлянды трассирующих очередей. "Может быть, мой Виктор сейчас там сражается с фашистами и не знает, что я совсем рядом с ним",- подумала Тамара.
            Она вспомнила свой последний день в Тамбове, городской сад, школу, речку. Ей почему-то захотелось рассказать об этом кому-нибудь.
            Она повернулась к кровати, где спала Мария, и с удивлением увидела, что кровать пуста.
            "Где же она?" - тревожно подумала Тамара.
            В окно тихо постучали. Тамара испуганно вскинула голову.
            Прижавшись лицом к стеклу, у окна стоял Николай.
            Тамара быстро открыла окно.
            - Вам надо срочно уходить,- зашептал Нико- лай.- Вы раскрыты. Ваша радистка...
            - Хальт! - зазвенел из росших в углу двора кустов резкий окрик.
            Николай метнулся к забору, вскочил на него, но автоматная очередь, разорвавшая ночную тишину, словно заставила его задуматься, стоит ли перебираться на другую сторону или нет. Свесилась на грудь голова, разжались руки, и человек, бывший живым еще секунду назад, ломая ветки кустов, покорно упал вниз, к ногам своих убийц.
            В первое мгновение Тамара оцепенела от ужаса, но потом мысль, как игла, кольнула мозг:
            "Бежать!"
            Она резко отвернулась от окна и замерла: в дверях с пистолетом в руке стоял Мендель.
            С треском вылетели стекла: в окно лезли солдаты в стальных касках, с автоматами в руках.
            Кто-то больно ударил Тамару сзади по голове.
            Теряя сознание и падая, Тамара увидела Марию: она стояла в коридоре, прикрываясь солдатской курткой Менделя.
            ...Тамара очнулась, почувствовав, что ей льют на лицо что-то холодное.
            Открыв глаза, она различила над собой подернутую туманной пеленой знакомую ниточку чьих-то усов.
            Где она уже видела эти усы раньше?
            Пелена рассеялась, и Тамара увидела, что она лежит на диване в незнакомой комнате, обставленной громоздкой мебелью. Рядом с ней на стуле сидел человек в штатском - тот самый немецкий комендант, к которому они вместе с Марией приходили сдавать на прописку документы.
            - Вы уже пришли в себя? - улыбнулся комендант. - Приношу свои извинения за неприятные ощущения, которые доставили вам наши солдаты. Вы совсем не заслужили такого удара. Просто у кого-то из мальчиков не выдержали нервы.
            Он встал, прошелся по комнате.
            - Давайте познакомимся ближе: моя фамилия - Шверер. У меня с вами будет очень серьезный разговор. Начинать его сейчас мне бы не хотелось: вы еще недостаточно пришли в себя. Отдохните, соберитесь с силами, если есть желание, поспите. Захотите есть или пить - на этом столике шоколад, фрукты, лимонад.
            Хлопнула дверь.
            Тамара огляделась: окна комнаты были завешены тяжелыми красными портьерами, в центре стоял круглый стол, покрытый бархатной скатертью с кистями, а вокруг него-мягкие кресла с гнутыми спинками.
            В углу, на черном блестящем пианино, стояла лампа - на фигурной бронзовой подставке, с большим круглым розовым абажуром.
            Во всей обстановке чувствовались роскошь, богатство.
            Как это все могло попасть в Алексеевку?
            Тамара лежала на диване, под головой у нее были две изящно вышитые подушки, ноги укрывал тонкий шерстяной плед. Она отбросила плед и попыталась встать, но острая боль в затылке и в ноге заставила снова опуститься на диван.
            Она будто заново ощутила тот страшный удар прикладом, и ей сразу вспомнилась Маруся - ее бледное лицо, куртка Менделя на плечах...
            
            
            
            
             VII
            
            Собранные полковником Голинчуком документы постепенно раскрывали перед ним истинную картину трагических событий, разыгравшихся на курской земле много лет назад.
            Итак, Мария Жукова предала Тамару. Она изменила своей Родине, своему народу. Но как вела себя Тамара в фашистском плену? Случай помог узнать и это. В одном из томов допросов бывших сотрудников особой фашистской контрразведывательной группы, действовавшей на территории Курской области, полковник Голинчук обнаружил потрепанную записную книжку. Это был дневник начальника контрразведывательной группы Шверера.
            И все то, что вынесла Тамара в застенке Шверера, подтверждалось протоколами допросов Банфельди и Менделя, показаниями жителей Алексеевки. Копии этих допросов и показаний Григорий Терентьевич Голинчук аккуратно собирал в "Тамариной" папке.
            Григорий Терентьевич так сжился с судьбой Тамары, что каждая новая пытка, которой фашисты подвергали девушку, отзывалась тяжкой болью в его сердце. И уже с тревогой читал полковник Голинчук новые материалы о Тамаре. Он гнал от себя мысли о самом страшном, непоправимом...
            
            Луч солнца проник в комнату через щелку между двумя тяжелыми портьерами и зажег золотистым цветом бледно-розовые лепестки искусственных роз в хрустальной вазе.
            Теплый ветер тронул портьеры и принес в комнату аромат скошенного сена, свежего хлеба, парного молока - словом, всего того, чем может пахнуть молодое, только что родившееся деревенское утро. Где-то хрипло пропел петух, и, словно откликаясь на его задиристый голос, протяжно и как-то очень по-домашнему замычала корова.
            Тамара лежала, не открывая глаз. По ее розовому от недавнего сна лицу бродила улыбка. Давно уже не спала она так спокойно и удобно, давно уже не испытывала знакомого с детства чувства, когда, проснувшись, хочется еще минут пять полежать с закрытыми глазами, вспоминая, думая, мечтая.
            Звуки и запахи, прилетевшие в открытое окно, рождали в сознании далекие, почти стертые временем образы. Необычайно ясно и отчетливо Тамара увидела отца в черной косоворотке с длинным рядом белых, как на гармошке, пуговичек, в полосатых брюках и сандалиях на босу ногу, идущего по деревенской улице в Арапово в окружении "детдомовских".
            А вот и мама. Она идет по полю и, часто наклоняясь, собирает цветы. На ней новое платье, усыпанное большими ромашками. Тамара идет сзади, и иногда ей кажется, что она здесь одна: мама совсем сливается с полем.
            Потом они сидят над лесным озером. Мама обрывает лепестки у ромашек и бросает их в воду. Тамара сидит рядом, крепко прижавшись к маминому плечу. Они молчат. Тамара смотрит на застывшие на озере белые лепестки, и ей тоже кажется, что озеро, как и поле,- одно мамино платье, и ничего больше нет на свете, кроме этого мягкого, так хорошо пахнущего цветастого маминого платья.
            А вот уже совсем другое. Тамбов, весна сорок второго, городской парк. Они сидят с Виктором на скамейке, и уже на ней легкое летнее платье в больших белых цветах. Пахнет распускающейся зеленью, мокрой землей; рядом добрый сильный Виктор; Тамара гладит его по мягким волосам, проводит пальцем по глазам; он добродушно и ласково щурится, берет ее за руку...
            - Цурюк, думпфкерл!
            Тамара открыла глаза. Несколько секунд она не могла понять, где находится, но потом громоздко-пышная обстановка комнаты напомнила ей обо всем.
            Она отбросила плед и встала. Острая боль пронзила спину. Переждав, пока боль утихнет, Тамара двинулась к окну. Раздвинув портьеры, она увидела огороженный высоким забором, закрытый двор, кусок улицы, домишки, поле и совсем неподалеку лес. Во дворе пожилой немец-солдат учил маршировать здорового детину в штатском. Детина никак не мог научиться правильно махать руками, и солдат кричал:
            - О, майн гот! Вельхер думпфкерл!
            Неожиданно солдат вместе со своим незадачливым учеником ушел. Двор остался пустым. Дерзкая мысль родилась в голове: "А что, если?.."
            Тамара высунулась из окна, оглядывая двор и улицу. Забор слишком высок, да и вряд ли на улице нет часового. Но все равно попробовать стоит...
            - Кхм, хм...
            Вздрогнув, Тамара обернулась. За столом сидел Шверер. На губах презрительная ухмылка.
            - Вас, кажется, заинтересовали окрестности этого населенного пункта? Скоро вы получите возможность познакомиться с ними более подробно.
            Он жестом пригласил Тамару сесть напротив себя. Девушка, помедлив, как бы решив что-то про себя, подошла к столу и села сначала на кончик стула, а потом устроилась поудобнее, положила руки на красную бархатную скатерть и в упор взглянула на Шверера.
            Подполковник, не ожидавший такого откровенно-прямого взгляда, замешкался, но быстро овладел собой.
            - Итак, мы возвращаемся к нашему вчерашнему разговору. Судя по вашей любознательности, вы уже немножко успокоились. Не правда ли?
            Тамара молчала.
            - Главной темой нашей беседы будет ваша дальнейшая судьба. Надеюсь, что вы уже догадываетесь, что нам известно о вас буквально все.
            Шверер положил на стол карту Курской области.
            - Вот здесь вы были выброшены с советского самолета; здесь, вот в этой деревне, вы жили первую неделю после высадки; потом перебрались вот сюда, из Черных Двориков в Роговое, и дальше, стремясь легализоваться, в поисках разрешения на прописку вы пожаловали к нам в Алексеевку.
            Тамара следила за карандашом, чертящим извилистую линию их скитаний по курской земле в последние дни. Да, этому подполковнику с пижонской ниточкой усов известно многое.
            - Нам достоверно известно, что не без вашей помощи был совершен поджог продовольственного склада и взрыв эшелона с боеприпасами. Таким образом, ваши преступления против германского командования установлены со всей очевидностью. Лучшее, что можно предпринять в вашем положении, дорогая Роза,- продолжал Шверер,- это быстро вспомнить некоторые интересующие нас пробелы в вашей биографии. Этим мы как бы будем квиты с вами. А в дальнейшем я думаю, что вы не откажетесь от сотрудничества с нами.
            "Роза... Значит, не Яковлевы, не Солгалоза, а Мария. Вот почему она была с Менделем! Продалась... Она раскрыла Николая. Но что она еще знает? Место и дата выброски группы ей неизвестны, связи с подпольным райкомом она не имеет. Вот чем объяснялось ее любопытство",- лихорадочно думала Тамара.
            - Надеюсь, вы будете благоразумны. Ваша подруга Цыганка-Мария уже работает с нами. Запираться бессмысленно. Что нас конкретно интересует? Первое - дата и место выброски группы разведотдела Брянского фронта, второе - явки и средства связи с подпольным райкомом, третье - контрольная фраза, получив которую радиоцентр Брянского фронта будет полностью доверять нашему радисту.
            "Вера Яковлева... Танюшку они брать не будут, Мария все время была с ней. Что знает Вера? Нет, можно быть спокойной. Вера знает не больше Марии..."
            Шверер встал из-за стола, прошелся по комнате.
            - Я говорю с вами откровенно, как разведчик с разведчиком. Вы провалились. У вас нет выбора: или расстрел, или перевербовка. Любой разумный раскрытый сотрудник секретной службы, на каком бы языке он ни говорил, всегда выберет второе. Это - элементарное правило нашей профессии, это философия секретной службы.
            Опершись руками о стол, он приблизил к Тамаре свое бледное, с бесцветными глазами лицо.
            - Я знаю, о чем вы сейчас думаете: любовь к Родине, преданность своему народу, партии. Ерунда! Слюнявые сентименты! Я могу расстрелять вас сейчас же, и через пять минут вы будете гнить в земле. И вместе с вами будет гнить ваша любовь к вашей Родине и к вашему народу!
            Подполковник выпрямился, одернул мундир.
            - Жизнь есть жизнь. Шестьдесят или семьдесят лет, которые отводит природа каждому человеку, надо прожить так, чтобы получить максимум удовольствий от действительности. Мы все равно все умрем. Так неужели вам хочется сделать это именно сейчас, в двадцать лет, не дожив до своего срока добрую половину века, не узнав еще массу нового и интересного, не получив от жизни своей доли радостей и удовольствий?!
            Тамара молчала. Она почти не слушала Шверера. Кроме нее самой, контрольную фразу для работы с радиоцентром никто не знает. За это можно быть спокойной. Подпольный райком? Вряд ли гитлеровцы нашли что-нибудь полезное для себя на теле Николая. Оставалось последнее - выброска группы...
            - Я вижу, что в области мировоззрения вы фанатичка, как это в большинстве случаев и бывает у русских. Хорошо, я хочу поговорить с вами, как с женщиной. Я ошибся в вас, вы никакая не разведчица. Вы обыкновенная женщина, симпатичная, привлекательная, даже красивая. Такие, как вы, нравятся мужчинам.
            Шверер подошел к дверям, нажал скрытую за портьерой кнопку. Через минуту появился денщик с подносом. Подполковник махнул рукой - солдат бесшумно исчез.
            - Разговор с женщиной требует особой, неделовой обстановки.
            Шверер улыбнулся и поставил перед Тамарой чашку с шоколадом. Себе он налил рюмку коньяку и, сделав глоток, продолжал:
            - Вообще должен сказать, что в вашей стране не ценят женщин, не оказывают им того внимания, которого они заслуживают. Взять хотя бы вас. Вы молоды, привлекательны, созданы для комфорта, для того, чтобы быть счастливой и дать счастье своему мужу. А что вы имеете вместо этого? Вы должны спать в грязи, на соломе, кормить вшей, вечно трястись за свою жизнь, волноваться. Вы состаритесь раньше времени от такой жизни. Смотрите, сколько у вас уже морщин!
            Он достал из кармана небольшое зеркальце и положил перед Тамарой. Незнакомая женщина с уставшими глазами смотрела на Тамару из оправленного изящной перламутровой инкрустацией круга. Помятое платье было разорвано на шее. Большой красно-синий кровоподтек уходил вниз, в вырез платья.
            - Другое дело у нас, на Западе. У нас женщина- кумир, предмет поклонения. Она окружена заботой, комфортом, удовольствиями. Ваша подруга Цыганка, кажется, отлично понимает толк в этих вещах. Ей нужно было родиться на Западе. Так вот, если бы вы жили у нас, вам не пришлось бы выносить и тысячной доли тех испытаний, которые вы терпите сейчас. Ваш муж имел бы достойную вашей красоты и молодости квартиру, наши коммерсанты предложили бы на ваш выбор все то, о чем мечтает каждая женщина. У вас были бы дети. Ведь у вас же не было еще детей? И разве вы не хотите испытать это самое великое человеческое чувство - материнство?
            "Вера, Вера Яковлева... Ее возьмут, обязательно возьмут! Мария выдала ее, конечно. Бедная девчушка! Что с ней будет?!."
            - Вас будут любить ваш муж и ваши дети,- доносился голос Шверера откуда-то сбоку.- Это огромная радость - быть любимой. И вы будете любить. Вы знаете, что такое любовь? Вообще вы любите что-нибудь?
            - Я очень люблю свою землю...
            Тамара сказала это очень тихо, не для Шверера, а для себя, но подполковник все-таки услышал.
            - Вы любите русскую землю? Отлично!
            Шверер подошел к роялю, с треском открыл крышку.
            
            Меж крутых бе-ре-жков
            Волга-речка течет...
            
            Он пел громко, правильно выговаривая слова, уверенно аккомпанировал сам себе. Неожиданно он оборвал мелодию и запел новое:
            
            Широка страна моя родна-я,
            Много в ней лесов, полей и рек...
            
            - Родина, родина!.. Как ты далека сейчас! - прошептала Тамара, и к горлу невольно подступили сле- зы.- Как действительно много в тебе лесов, полей и рек! И эти леса и поля меня заставляют продать за уютную квартиру, за комфорт, за тряпки и без- делушки...
            А фашист продолжал петь:
            
            Вдоль по улице
            Метелица метет.
            За метелицей
            Мой миленький идет.
            
            "Выучил, сволочь!" - подумала Тамара и вдруг почувствовала, что пружинка, так долго сдерживаемая где-то внутри, распрямилась.
            - Хватит, гад! - вскочив со стула, Тамара сильным рывком за плечо повернула Шверера к себе и коротким ударом, как учили в разведшколе, ударила немца снизу в подбородок. Подполковник охнул от неожиданности и покачнулся.
            Вскочив со стула, он схватился за пистолет, находившийся в заднем кармане брюк. Потом сразу успокоился, поправил волосы и, медленно надвигаясь на Тамару, зашипел:
            - Ну, русская гадина, ты у меня заговоришь! Ты вспомнишь сразу обо всех подпольных райкомах и десантных группах!
            Шверер громко крикнул что-то. В комнате появились два солдата. Заломив Тамаре руки за спину, они вытащили ее в коридор, сволокли вниз по лестнице и, проведя через двор, остановились перед окованной железом, массивной дверью какого-то погреба. Один солдат открыл дверь, другой ударил Тамару сзади ногой в спину.
            Потеряв равновесие, задевая головой за каменные ступеньки, она покатилась вниз, в какую-то темную и холодную яму.
            Больно стукнувшись об острый выступ последней ступеньки, Тамара поняла, что упала на дно ямы. Под ней был тонкий слой льда. Это был ледник.
            Тамара огляделась. Два маленьких, перечеркнутых решеткой оконца бросали сверху скупой свет.
            
            
            
            
            
            
             VIII

            - Воды, живо!
            Ледяная струя обожгла лицо, тело. Тамара открыла глаза. В розовой пелене перед ней маячило лицо Шверера.
            - Сотрите ей кровь с глаз! - крикнул подполковник.- Она ни черта не видит!
            Стоявший рядом солдат шагнул вперед и провел мокрой тряпкой по глазам девушки. Лицо Шверера приняло более четкие очертания, приблизилось, задышало винным перегаром.
            - Где парашют, слышишь? Где парашют?!
            Тамара закрыла глаза и почувствовала, как по всему телу разливается одна ноющая, тупая боль. Зачем им нужен ее парашют? Может быть, они рассчитывают найти там какое-нибудь упоминание о месте и высадке группы? А может быть, Мария, рассказав о предполагаемой высадке группы, вспомнила и о том, что посадочные знаки Тамара зарыла вместе со своим парашютом? Нет, посадочные знаки не должны попасть в руки фашистов!
            - Ты скажешь, сволочь, наконец, где ты закопала свой парашют?
            Широко расставив ноги, Шверер стоял над лежавшей на каменном полу возле стены окровавленной, растерзанной девушкой, сжимая в руке толстую резиновую палку. Рукава белой, накрахмаленной рубашки были засучены, волосы беспорядочно свисали на лоб, глаза горели злобой и ненавистью. Молчание русской парашютистки срывало все планы Шверера, ставило под угрозу выполнение полученной несколько дней назад директивы. А Шверер знал: там, наверху, этой директиве придавалось особое значение.
            - Хватит с ней разговаривать! Из нее слова не вытащишь даже вместе с кишками! - раздался за спиной подполковника голос следователя Урбана.
            Низкий сводчатый подвал, где допрашивали русскую парашютистку, был освещен тусклой электрической лампой. Шверер стоял спиной к ней, и его расплывчатая тень двигалась по стене, возле которой лежала Тамара.
            Тень на стене качнулась, длинная резиновая палка, описав свистящую дугу, опустилась на тело девушки. Вздрогнув, Тамара отвернулась лицом к стене. Она уже привыкла переносить побои без крика, но ей не хотелось, чтобы палачи видели ее невольно искаженное гримасой боли лицо. И она лежала, прижавшись губами, лбом, носом к холодной, чужой стене.
            А на стене плясала, извивалась, корчилась, принимая самые замысловатые очертания, большая черная тень. Похожая на гигантское земноводное, она то уменьшалась до ничтожно маленького силуэтика, то снова раздувалась, вырастая до чудовищных размеров. И в такт этим судорожным движениям свистела в воздухе резиновая палка, слышалось учащенное дыхание человека, старательно, со знанием дела избивавшего девушку и сопровождавшего каждый свой удар хриплым, отрывистым вопросом:
            - Где парашют? Куда выбросят группу? Какого числа это будет?
            А Тамара...
            Когда палачи уставали и боль от ударов немного утихала, она, чтобы отогнать от себя назойливый голос Шверера, бубнивший о парашютах и о выброске группы, начинала думать о детстве, о родном городе, о школе, об отце, маме. И стоило только сознанию переключиться на эти воспоминания, как в памяти одна за другой оживали далекие, полузабытые картины... Вот школа, классная комната, ровные ряды парт; на стене, под стеклом, знакомый портрет лобастого человека с рыжими усами и бородкой, с веселыми прищуренными глазами. Тамара видит его ясно, отчетливо, смотрит на него пристально, а он как бы подмигивает ей, говоря: "Что, тяжело? Держись, милая, держись!.."
            А вот школьный актовый зал; вся пионерская дружина стоит под знаменем, рокочет барабан, трубит горн, и она - в белой выстиранной блузке с английским воротничком, в черной юбке со складками и лямками через спину, причесанная, аккуратная,- волнуясь, слушает, как говорит старшая вожатая: "Юный пионер! К борьбе за дело Коммунистической партии будь готов!" И тонким голоском она отвечает: "Всегда готов!"
            Всегда готов...
            Вспоминается Тамаре диспут на комсомольском собрании в десятом классе - "В жизни всегда есть место подвигу". Красная скатерть, которой покрыт стол, давно съехала набок, комната забита до отказа, на столе груда записок, а на трибуне длинный лохматый парень в ковбойке бубнит, как пономарь: мы-де поздно родились, мы-де опоздали, революцию за нас сделали отцы, а нам остается только мирно строить социализм, даже и не помышляя ни о каких подвигах. И почти все собрание, и Тамара вместе со всеми, приложив ладони ко рту, кричит: "Не-пра-виль-но! Не-пра-виль-но!"
            И еще вспомнилось Тамаре...
            Совсем маленькой девчонкой сидела она однажды вечером дома. Старшие ушли в гости и, чтобы девочка не скучала одна, оставили включенным радио.
            Передавали старые революционные песни. Хор высоких женских голосов пел без музыки: "И, как один, умрем в борьбе-е за это!.." Тамара слушала песню, стоя у замерзшего окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. На улице бушевала метель, в темной комнате гремела торжественная мелодия, и по спине у Тамары бегали мурашки. Она видела себя впереди большой-большой демонстрации с красным флагом в руках. Она размахивала им из стороны в сторону, и сотни людей шли за ней, за красным флагом. "Смело-о мы в бой пойдем..." - пели демонстранты, и мужественный мотив, накатываясь сзади, как волна, толкал ее вперед.
            И вдруг серая шеренга солдат. Медленно поднимаются винтовки. Команда, залп! Холодная боль впивается в глаза, сжимается сердце. "В борьбе-е за это!.." - глухо смолкает песня.
            В борьбе за это...
            ...Боль, боль, жуткая боль... Тамара силится поднять веки, но даже это удается ей с трудом. Она видит, как шатающийся от изнеможения Шверер отходит от нее и, передав палку следователю Краузеру, бормочет:
            - Продолжайте, я устал. Она должна сегодня, наконец, заговорить.
            И следователь Краузер - резиновой палкой - и фельдфебель Банфельди - кожаной плеткой - снова начинают бить ее. Снова все путается и плывет перед глазами: темная комната с замерзшими окнами, школа, рыжебородый человек с прищуренными глазами в застекленной рамке на стене, ровные ряды парт. И огромная красная скатерть приближается, растет, увеличивается, застилая собой весь мир...
            Тамара не знала, сколько времени пробыла без сознания.
            Очнулась она, как обычно за последний месяц, от струи ледяной воды, с силой выплеснутой на лицо, на пылающее от ран тело.
            - Вы знаете эту женщину? - раздался где-то сбоку громкий голос.
            Тамара всматривалась в дрожащие перед ней радужные силуэты человеческих фигур, стараясь различить их. И вдруг где-то глубоко в груди дрогнуло сердце: рядом с ней стояла Вера Яковлева, в потертом ватнике, в белом платке на голове. "Эх, Вера, Ве-рушка! И до тебя добрались гады!.."
            А Вера Яковлеза широко открытыми от ужаса глазами смотрела на лежащее у ее ног окровавленное, бесформенное человеческое тело, на то, что еще совсем недавно было молодой, пышущей здоровьем, цветущей девушкой.
            - Вы знаете этого человека? - повторился вопрос. "Держись, Верушка, милая, держись!" И, словно угадав Тамарины мысли, Вера медленно покачала головой.
            - Ах так! - визжит из какого-то дальнего угла Шверер.- Допрашивайте и ее! Бейте и ее! Она может знать, где спрятан парашют!
            ...И еще одна вспышка памяти в этом сумрачном, освещенном тусклой электрической лампой подвале. Тамара приходит в себя, услышав знакомый голос. Этот голос принадлежал раньше Марии. А теперь... Да, это она, Мария. Что она здесь делает?
            Тамара открывает глаза и видит свою радистку. Она стоит перед Шверером навытяжку, в пестром шелковом платье. Где-то Тамара раньше видела это платье? Да ведь это же ее собственное, Тамарино платье! Значит, Мария взяла его себе после ее ареста, значит, она попросту украла его?
            - Агент Жукова,- нарочно громко и растягивая слова, говорит Шверер.- За прилежное выполнение заданий германского командования, выразившееся в организации вызова и захвата с аэродрома Брянского фронта специального самолета с крупным сотрудником русского разведцентра, фюрер награждает вас, агент Жукова, медалью! Вам предоставляется отпуск для поездки в Европу!
            "Самолет, разведцентр, Брянский фронт...- Мысли с трудом воспринимали эти слова.- Может быть, они действительно что-нибудь узнали о выброске группы? Но как удалось Марии вызвать самолет? Она же не знает контрольной фразы!.."
            - Подойдите к ней ближе,- донесся до слуха шепот Шверера.- Скажите, чтобы она прекратила молчанку.
            Мария сделала несколько робких шагов вперед, наклонилась над Тамарой.
            - Томочка, что с тобой сделалось?.. Покорись, Томочка, ведь сила у них! До Волги уже дошли. И знают они все про группу...
            Прямо над головой Тамары болтался черный с белым ободком крестик, прикрепленный к ее, Тамариному, платью, к тому самому, в котором она была тогда, в последний день, с Виктором.
            - Покорись, Томочка. Жизнь сохранишь,- журчал вкрадчивый шепот Марии.
            Ее аккуратная прическа, густо припудренное лицо, подрисованные глаза, выщипанные брови, подкрашенные губы - все это неожиданно четко встало перед Тамарой, и ей вдруг до тошноты захотелось плюнуть в эту похотливую, лисью мордочку. Но тут же родилось опасение: "А если им все-таки что-то известно? Начнут снова бить, сил осталось мало, и... тогда уже ничего нельзя будет сделать, чтобы хоть как-нибудь помочь группе".
            - Хорошо, я согласна,- тихо прошептала Тамара, с трудом шевеля искусанным языком.
            - Отнесите ее наверх! - крикнул Шверер.- Пусть ототрут ей морду и вообще приведут в человеческий вид!
            
            
             IX
            
            Взревев мотором, машина остановилась у обсыпанной золотым осенним багрянцем рощи. Шверер и Банфельди сошли на обочину и развернули карту.
            - Здесь! - крикнул через минуту Банфельди и махнул рукой.
            Наблюдавшие за ним из кузова второй, грузовой, машины солдаты открыли борт и опустили на землю что-то завернутое в брезент.
            Шверер подошел к брезентовому свертку и ткнул его ногой. Брезент шевельнулся, и послышался слабый стон.
            - Встать! - заорал Шверер, и лицо его задергалось в истерическом тике.
            Солдаты подскочили к брезенту, быстро раскатали его и поставили на ноги человека, который был завернут в брезент. Прикрыв глаза рукой от яркого осеннего солнца, человек нетвердо стоял на ногах, пошатываясь из стороны в сторону.
            Это была Тамара. Узнать ее было почти невозможно. Платье висело клочьями, слипшиеся от засохшей крови волосы закрывали лицо, сквозь дырки одежды виднелось превратившееся в один сплошной кровавый синяк тело.
            - Ну, показывай! - крикнул Шверер.
            Качнувшись, Тамара медленно побрела к лесу. Шверер, Банфельди, Урбан, Краузер и Дерман двинулись за ней.
            Посветлевший сентябрьский лес полыхал бездымным огнем. Румянились рябины, стыдливо рдел осинник, лимонным пожаром занялись березы. Ярко-красными языками пламени бились на ветру клены. Не слышно было в лесу обычного зеленого шума, только жалобно шелестела поблекшая листва, да среди поредевших вершин деревьев завывал холодный ветер.
            Тамара брела, спотыкаясь о корни, тяжело переставляя ноги. Она могла бы идти и быстрее - силы еще были,- но это нарушило бы задуманный еще в застенке Шверера план.
            Гитлеровцы требовали от нее одного: показать место, где был зарыт ее парашют. Они надеялись найти там опознавательные посадочные знаки и, возможно, хоть какое-нибудь упоминание о месте и времени высадки группы разведотдела Брянского фронта.
            Шверер очень рассчитывал на эту поездку. Он знал, что, не добыв от Тамары никаких дополнительных сведений, ему лучше было не возвращаться в Алексеевку. В последнее время партизанские диверсии в его районе становились все более наглыми и дерзкими. Был сожжен еще один продовольственный склад, партизаны пустили под откос еще несколько направлявшихся на фронт эшелонов. Подпольный райком незримо властвовал над всей территорией его, Шверера, района. И вот эта упрямая, сделанная из железа и камня русская девка была единственным шансом подполковника Шверера на то, чтобы так блистательно начатая в эту войну карьера не оборвалась так глупо в этой проклятой Алексеевке. Надо заставить ее заговорить, надо вытрясти из нее все потроха, но узнать, где и когда русские выбросят свою новую диверсионную группу. Об этой группе из показаний Марии уже знают там, наверху. Если Шверер прозевает ее именно сейчас, накануне нового наступления, если он позволит русским диверсантам орудовать в тылу группы войск, ему этого не простят. Тогда остается только одно - пустить пулю в лоб...
            Тамара остановилась у сломанной ветром березы.
            - Я устала, я должна отдохнуть,- тихо сказала она.
            Говорить громко Тамара не могла: искусанный во время побоев и пыток язык еле поворачивался во рту.
            Шверер ударил хлыстом по голенищу сапога.
            - Пять минут, не больше. Скоро вечер, и вообще нечего рассиживаться!
            Тамара опустилась на засыпанную облетевшими листьями землю. Грустные запахи увядающего леса окружили ее. Прощально пахла жухлая, свернувшаяся от холода трава.
            Тамара легла на спину. Деревья стали необычно высокими и тонкими. Серыми сумерками мглилось далекое небо.
            И вдруг до ее слуха долетел знакомый, но уже почти совсем забытый звук - скупая журавлиная песня.
            Тамара подалась вперед всем телом, но боль, возникшая, как удар ножа, в перебитых, переломанных суставах, заставила снова упасть на спину. Заслезившимися от нестерпимых мучений и нахлынувших воспоминаний глазами Тамара начала искать в небе птичью стаю. Вот он, треугольник журавлей, улетающий в далекие, теплые, ласковые южные края...
            - Встать! - раздался сверху голос Шверера.
            Тамара с трудом поднялась. Кружилась голова, нестерпимо горело тело. Закусив губу, Тамара побрела вперед.
            Она шла еще целый час. Сгущались сумерки, становилось холодно. Наконец Тамара остановилась на дне неширокой пади. Будто вспоминая что-то, она обвела взглядом окружавшие деревья. Ее мучители стояли сзади.
            - Ну, что? Где парашют? - нетерпеливо спросил Шверер.
            Тамара повернулась к нему.
            - Нет, это не здесь. Надо идти дальше.
            Прошло еще полчаса. Стало совсем темно. Уже в двух шагах не было ничего видно. Шверер и Банфельди достали карманные фонари.
            Тамара остановилась на поляне, окруженной слабо белевшими в темноте березами.
            - Где-то здесь,- прошептала она.
            Солдаты начали копать землю. Шверер пристально наблюдал за ними, Банфельди не спускал глаз с Тамары.
            Она сидела на куче мокрого валежника, равнодушно глядя на шевелящиеся в темноте фигурки солдат. Боль пылающей волной разливалась по всему телу. Боль поднималась снизу - от кровоточащих голых ступней,- жалила тысячами маленьких, остреньких булавок. Вот полчища булавок дошли до колен и вонзили свои жала в коленные чашечки. Вот они уже дошли до живота, и все внутри - отбитое, нарушенное, порванное - заныло, затрепетало, запылало...
            Боль дошла до головы. Заломило в глазах. Тамара открыла их. Отделившись от группы солдат, к ней шагал Шверер.
            - Что это за комедия? Где парашют? - зашипел Шверер ей в лицо.
            Тамара встала.
            - Простите, я, кажется, ошиблась. Так болит голова...
            Удар плеткой по лицу. Тамара упала. Банфельди наклонился над безжизненным телом, чтобы нанести второй удар, но Шверер остановил его:
            - Не увлекайтесь. Она может сдохнуть.
            ...Придя в себя, Тамара увидела, что сидит прислоненная спиной к дереву и привязанная к стволу ружейным ремнем. Гитлеровцы стояли рядом.
            - Надо уходить к машинам, на дорогу,- говорил Банфельди.- Не исключено, что эта тварь могла завести нас в логово партизан.
            - Вы трус, Банфельди! - оборвал его Шверер.- Мы останемся здесь! С утра возобновим поиски. Она уже сломлена и завтра покажет, где спрятан парашют. А партизаны если и есть в лесу, то только не в этом. Здесь им нечего делать.
            Фашисты развели небольшой костерок и, скорчившись, уселись вокруг него Был выставлен пост. Изредка кто-нибудь из солдат вставал от костра, подходил к Тамаре и клал руку на грудь. Девушка делала вид, что сознание все еще не вернулось к ней.
            - Сердце еще бьется,- сообщал солдат, вернувшись к костру
            Когда к ней подошел солдат по фамилии Шпирк, Тамара открыла глаза. Она замечала, что Шпирк иногда бросал на нее участливый взгляд, и поэтому решила с этим вопросом обратиться именно к нему.
            - Какое сегодня число? - тихо спросила Тамара.
            Шпирк испуганно оглянулся на сидящих у костра и показал на пальцах. Тамара улыбнулась, слабо кивнула головой: она поняла.
            Шпирк вернулся к костру. Тамара посмотрела вверх. Все черное небо над ее головой было обсыпано звездами. Они мигали, гасли, а потом зажигались вновь, с новой силой светили в огромном пространстве неподвижно застывшей вселенной. Да, теперь можно быть спокойной. Именно до этого числа должна была она продержаться...
            "Сейчас ребята, наверное, надевают парашюты, в последний раз проверяют оружие, взрывчатку, снаряжение,- думала Тамара.- Вот уже получены последние указания, сказано то, что всегда говорится перед самым вылетом: пароли, явки, связи. И все это нужно запомнить с одного раза, никаких бумажек..."
            Где-то в небе послышался гул мотора. "Они? Нет, вряд ли. Они полетят в обход, чтобы спутать врага. Сейчас ребята сидят в кабине, по стенкам. Каждый думает о самом дорогом, самом сокровенном. Задание очень серьезное. В эту ночь им предстоит приземлиться на занятой врагом земле..."
            Да, именно в ту самую ночь, когда избитая, полуживая Тамара, привязанная ружейным ремнем к дереву, сидела в лесу, именно в эту ночь должна была произойти выброска той самой группы развед-отдела Брянского фронта, за которой охотился Шверер.
            Если бы подполковник Шверер умел читать чужие мысли на расстоянии, то он, узнав, о чем думала Тамара, вскочил бы, как ужаленный, со своего теплого места у костра и стремглав помчался к дороге, к машинам, а оттуда - на северо-запад, за много километров от этого костра, туда, где сейчас бесшумно один за другим опускались на окутанный ночной мглой лес ребята из особой группы разведотдела Брянского фронта.
            Но подполковник Шверер не умел читать чужие мысли. И поэтому он сидел у костра, грея над огнем руки.
            ...Когда начало светать, Тамара села поудобнее. Теперь уже все было кончено: ребята давно закопали парашюты, соединились и ушли с места приземления. Теперь можно не бояться никаких случай ностей, теперь можно и посмеяться над этими болванами Шверером, Банфельди и всеми другими.
            
            ...Широка страна моя родная.
            Много в ней лесов, полей и рек... -
            неожиданно для самой себя, как могла, громко запела Тамара.
            Шверер быстро встал от костра и подошел к ней,
            - Поешь? А ну, развяжите ее!
            Тамара встала и, посмотрев Швереру прямо в глаза, сказала весело:
            - Споем вместе? Вы, кажется, хорошо знаете эту песню?
            Шверер ударил ее, но Тамара не упала-она чувствовала необычный прилив сил. Гордо подняв голову, Тамара быстро пошла вперед. Фашисты потянулись за ней.
            Часа через полтора они вышли к дороге. Чуть в стороне стояли оставленные ими вчера машины. Тамара торжествующе повернулась к Швереру. Ей было радостно от чувства мести, которую она испытывала сейчас, ей было радостно еще и оттого, что она вчера так точно приметила обратную дорогу.
            - Можете ехать обратно в Алексеевку, господин Шверер. Мой парашют вам больше не нужен. То, чего вы боялись больше всего, уже произошло...
            С перекошенным злобой лицом Шверер бросился к Тамаре. Он сбил ее на землю и начал топтать ногами. За ним подбежали другие. Банфельди бил Тамару плеткой, Урбан - прикладом автомата.
            Они били ее минут двадцать; голова Тамары безжизненно болталась из стороны в сторону. Потом, усталые, запыхавшиеся, сели прямо на траву - отдыхать. Последним возле Тамары остался Банфельди. Несколько секунд он тупо рассматривал иссеченное, истерзанное тело девушки, потом стегнул еще раз и отошел.
            
            
            
            
            
            
            
             X
            
   Поставив последнюю точку, полковник Григорий Терентьевич Голинчук встал из-за стола и подошел к окну. Рапорт руководству по "Делу разведчицы Дерунец" был окончен, в "Тамарину" папку был вложен последний документ.
            Стоя у окна, глядя на шумные московские улицы, на вереницы машин, на людские потоки, непрерывно текущие по тротуарам, Григорий Терентьевич думал о многом: перед ним еще раз проходили все те, кого узнал и с кем познакомился он за эти долгие "Тамарины" месяцы. И хотя полковник Голинчук прожил на свете уже не один десяток лет и перевидал много плохого и хорошего, дело Тамары ещё и ещё раз убедило его в том, что нет на свете силы могущественнее, чем любовь к своей Родине.
            ...За стеной гулко пробили часы. Взяв со стола "Тамарину" папку, полковник Голинчук отправился на доклад к генералу.
            
            
             Машины шли друг за другом гуськом. Впереди, кренясь на ухабах из стороны в сторону, дребезжал грузовик. Легковой "оппель", похожий на черного неуклюжего жука, осторожно полз вслед за ним.
            В кузове грузовика лежала Тамара. Когда машина наклонялась в сторону особенно резко, Тамара съезжала с брезента и скатывалась прямо к борту кузова, громко ударяясь о него головой и ногами. Потом кузов изменял свое положение, и Тамара снова катилась к другому борту. Всю дорогу к ней почти не возвращалось сознание, и конвойный солдат Дерка, сидевший на запасном колесе, с нескрываемым страхом следил за безжизненно катавшимся по кузову телом русской парашютистки.
            Ночевать остановились в небольшой деревушке, стоявшей на большаке, соединявшем город Старый Оскол с поселком Алексеевка. Машины ввели во двор приземистого шестиоконного дома - здания сельской управы. По приказу Шверера солдаты втащили Тамару в сарай и бросили на земляной пол. Ржавой тяжелой цепью ногу девушки привязали к столбу одного из пустующих стойл.
            Посреди ночи солдат Шпирк - часовой, дежуривший у ворот сельской управы,- услышал протяжный, сдавленный стон. Испуганно оглянувшись, часовой ничего не заметил вокруг себя. Через минуту стон повторился. Он был еще громче, еще сдавленней. Теперь часовой понял: в сарае стонала русская парашютистка.
            Стоны раздавались все чаще, все более нестерпимое страдание слышалось в них. Шпирк задумался: по неписаным законам войск того рода, в которых он служил, ему следовало оставаться беспристрастным ко всему происходящему. Но такие невыносимые мучения и страдания чувствовались за этими протяжными, сдавленными криками, что даже в зачерствевшей, привыкшей к людскому горю душе солдата контрразведывательной команды шевельнулось что-то человеческое.
            Шпирк вошел в дом и растолкал фельдфебепя Банфельди.
            - Она стонет, очень громко,- говорил он на ухо, чтобы не разбудить остальных, ничего не понимающему фельдфебелю.
            Шпирк и Банфельди, светя себе карманным фонарем, вошли в сарай. На полу, забрызганная грязью, лежала Тамара. Банфельди осветил ее фонарем - тело девушки вздулось и было покрыто большими черно-синими пятнами. Тамара была без сознания. Ее лицо пылало жаром, невидящие глаза косили по сторонам.
            Она бредила, искусанные, обметанные белым налетом лихорадки губы что-то бессвязно бормотали, потом судорожно сжимались, и надрывный, нечеловеческий стон вырывался из груди истерзанной девушки.
            - Иди буди Шверера,- сказал фельдфебель.
            Разбудить подполковника было делом нелегким: на полу возле кровати, на которой спал Шверер, валялась пустая бутылка из-под коньяка. Шпирк долго тормошил подполковника за плечо. Наконец, поминая всех чертей на свете, Шверер сел на кровати и спросил, что от него хочет эта пьяная скотина Шпирк. Путаясь и запинаясь, солдат рассказал о том, что у русской парашютистки началось заражение крови и что господин фельдфебель Банфельди послал его доложить об этом господину подполковнику.
            - К черту! - заорал Шверер.- Идите к черту вместе с вашим Банфельди и всеми русскими парашютистками! Эта проклятая девка сидит у меня в печенке, она будет преследовать меня до самой смерти!
            Испуганный Шпирк попятился к дверям.
            - Ничего не сделается вашей парашютистке, она живуча, как кошка! - продолжал кричать Шверер.- Вернемся в Алексеевку - я заставлю ее дать все нужные нам показания!
            Он откинулся на высокие пуховые подушки и добавил уже спокойно:
            - Пошел вон, не мешай отдыхать!
            ...Перед самым рассветом Шпирк снова разбудил Банфельди.
            - Я не могу больше там стоять,- говорил он, расстегивая дрожащими пальцами шинель.- Она плачет, зовет мать и какого-то Виктора.
            - Возвращайся на пост, слышишь! Ты солдат или баба? - угрюмо произнес фельдфебель, исподлобья глядя на маячившую в темноте фигуру Шпирка.
            - Я больше не пойду туда!
            - Пойдешь! Я приказываю!
            - Нет!
            Шпирк схватил свой автомат, отскочил к дверям и щелкнул затвором. Несколько секунд солдат и фельдфебель, не мигая, смотрели друг другу в глаза, потом Банфельди выругался, махнул рукой и пошел в соседнюю комнату. На пост к сараю ему пришлось назначить Дерку.
            ...Утром, когда солдаты вытащили Тамару из сарая, чтобы положить в кузов грузовика, на нее страшно было смотреть. Лицо и тело девушки были черными, руки и ноги опухли до чудовищных размеров. Шверер, выспавшийся и тщательно выбритый, подошел к Тамаре, вынул из кармана пузырек с нашатырным спиртом и поднес ей к лицу. Через минуту Тамара открыла изуродованный левый глаз и медленно обвела им двор, машины и стоявших перед ней людей.
            - Может быть, сейчас вы все-таки вспомните, где закопан парашют? - прищурившись, спросил подполковник.
            Коротенькие, обожженные ресницы вздрогнули, опустились вниз, и Тамара слабо качнула головой.
            - Ну что ж,- неожиданно миролюбиво сказал Шверер.- Подождем до Алексеевки. Думаю, что там вы, наконец, заговорите нужным нам языком.
            Обернувшись, он подозвал Банфельди и протянул ему какой-то пузырек.
            - Сделайте ей укол, а то она сдохнет по дороге. Посадите ее в мою машину, чтобы не так сильно трясло.
            В таком же порядке, как и накануне,- впереди грузовик, за ним легковой "оппель"-машины выехали на большак. Тамара, закутанная в старую солдатскую шинель, полулежала на заднем сиденье. Рядом с ней сидел Банфельди, придерживая ее прикладом автомата. Возле шофера дымил трубкой Шверер.
            Машины шли по дороге, с одной стороны которой кутались в молочную пелену раннего тумана низко- рослые кусты, с другой - до самого горизонта тянулась гладкая, как стол, равнина. В кустах просыпались птицы, их мелодичное щебетание наполняло молодое утро.
            Над равниной поднимался кумачовый диск солнца. Он медленно и торжественно выплывал за полосатой грядой облаков все выше и выше в голубое небо.
            Новый день, рождаясь в золотых лучах солнца, стремительно и неудержимо летел по русской земле с востока на запад.
            Один из этих лучей, проникнув за толстое ветровое стекло "оппеля" и миновав задремавшего Шверера и угрюмого Банфельди, коснулся лица Тамары. Он долго ласкал это некогда прекрасное, а теперь обезображенное пытками и мучениями лицо, и, наконец, короткие, обожженные ресницы на левом глазу девушки снова дрогнули и поползли вверх. Маленький карий зрачок загорелся золотым блеском и, словно не боясь ослепнуть, долго впитывал в себя всю нежность, всю теплоту этого прилетевшего с востока солнечного луча, который совсем недавно видел и дальневосточную тайгу, и могучие сибирские реки, и города Урала, и луга и леса родной Тамбовщины. Потом этот золотистый блеск в маленьком карем зрачке погас, и обожженные девичьи ресницы упали вниз, на этот раз навсегда.
            ...Банфельди первый заметил случившееся. Он несколько раз отпихивал от себя сползавшее с сиденья тело Тамары и вдруг, догадавшись, толкнул в спину Швеpepа.
            - Господин подполковник, господин подполковник! Она умерла...
            Взвизгнули тормоза. Сорвав с ветрового стекла смотровое зеркальце, Шверер рысью обогнул машину, открыл дверцу и поднес зеркало к губам Тамары. Его поверхность оставалась чистой. Задыхаясь от приступа бешенства, выволок Шверер тело Тамары на дорогу. Подполковника била истерика. Трясущимися руками вытащил он из заднего кармана пистолет и в неутолимой, бессильной ярости разрядил всю обойму в лежащую у его ног девушку.
            Потом он сидел в машине и нюхал пузырек с кокаином. Дерка и Шпирк вырыли в двадцати шагах от дороги неглубокую яму. Банфельди сходил в машину за "лейкой" и, сверкая на солнце хромированным объективом, несколько раз сфотографировал Тамару.
            Затем ее тело опустили в могилу и забросали землей, тщательно заровняв это место.
            
            
            
            
            
    
             ЭПИЛОГ
            
            Чуть наклонив набок крупную седую голову, полковник Григорий Терентьевич Голинчук спокойным, неторопливым, голосом рассказывает о найденных им совсем недавно новых документах. Иногда он открывает лежащую перед ним на столе "Тамарину" папку, надевает очки и читает какую-нибудь справку или выписку. В такие минуты нам кажется, что перед нами сидит добрый учитель, рассказывающий о своем самом любимом ученике.
            - Вот то, чего так добивался от Тамары Дерунец подполковник Шверер и чего ему так и не удалось добиться.- говорит Голинчук.
            Узкая, пожелтевшая от времени полоска бумаги, и на ней еле заметная машинописная строка:
            "СОЛНЦЕ ПОДНИМАЕТСЯ НА ВОСТОКЕ".
            - Это та самая контрольная фраза, которая была сообщена Тамаре перед выброской. Если бы Мария Жукова знала эту фразу, фашистам удалось бы вызвать разведгруппу Брянского фронта на заранее подготовленное место, захватить и уничтожить ее. Но Жукова не знала контрольной фразы, а Тамара Дерунец не выдала ее Швереру.
            Долго в тот вечер разговаривали мы с Григорием Терентьевичем Голинчуком.
            Сурово сдвинув брови и перебирая какие-то бумаги в "Тамариной" папке, полковник рассказал нам о Марии Жуковой. После гибели Тамары Жукова была перевезена в Германию, где продолжала работать в фашистской разведке. Когда кончилась война, Жукова по подложным документам вернулась в Советский Союз, но была разоблачена и осуждена советским судом.
            - Недавно я знакомился со следственным делом Жуковой,- сказал Голинчук.- Предательница получила по заслугам.
            
            
            
Мать Тамары Дерунец
Александра Семеновна Дерунец
Мать Тамары Дерунец Александра Семеновна Дерунец
От Курска до районного центра Тим, неподалеку от которого расположено село Кировка, чуть больше семидесяти километров. Машина бежит по гладкому, асфальтированному шоссе, мимо широких и лобастых холмов, мимо белостенных хат придорожных деревень. Когда-то в этих местах шли кровопролитные бои, гремела артиллерийская канонада, двигались друг на друга лавины танков, вгрызалась в землю пехота. Здесь, на этих полях, среди этих холмов, решалась полтора десятка лет назад судьба одного из величайших сражений в истории - судьба Курско-Орловской битвы.
            Давно поросли бурьяном окопы и воронки, давно перепахали трактора следы танковых гусениц на лугах и пашнях. Золотистыми разливами хлебов уже не первый год колосятся поля сражений, но память о героях войны, о тех, кто сложил свою голову на этих лугах и пашнях, вечно живет и будет жить в благодарном сердце народа.
            ...Город Тим - типичный городок средней российской полосы, с широкими, заросшими лопухами, улицами, вдоль которых под сенью развесистых деревьев надежно, как солдаты в строю, стоят коренастые деревянные домишки, с мощенной крупным булыжником центральной площадью, посередине которой стоит двухэтажное здание райкома.
            Над его крышей вьется красный флаг, у подъезда стоит неизменный, запыленный работяга- "газик".
            Город расположен на крутом холме и господствует над округой (Тимский холм - одна из наивысших точек Среднерусской возвышенности).
            - Во время войны немцы придавали особое значение тимскому стратегическому узлу,- рассказывал нам первый секретарь Тимского райкома КПСС Николай Гаврилович Жихарцев, когда мы объяснили ему цель своего приезда.- За город шли кровопролитные бои, он несколько раз переходил из рук в руки. По сути дела, Тим был ключом к Курску. Так что понятно, почему фашисты любой ценой старались получить сведения о советских разведчиках, которых наши готовили к выброске в этом районе. Мы спросили у Жихарцева о Вере Яковлевой.
            - Как же, знаю,- улыбается Николай Гаврилович,- одна из лучших колхозниц нашего района. Недавно приняли ее в партию. Таня Яковлева и Мария Осиповна тоже работают а колхозе. Да вы можете к ним подъехать, тут совсем недалеко.
            И вот мы в доме Яковлевых. Напротив нас сидят Таня, Вера и Мария Осиповна. Мы рассказываем им о героической гибели Тамары. Таня и Вера, нахмурив брови, молчат, а Мария Осиповна изредка прикладывает к глазам концы своего белого головного платка.
            - Как только кончилась оккупация и вернулись наши,- говорит Таня,- в первый же день заходят К нам в дом несколько военных. Спрашивают о Тамаре. Мы, конечно, молчим. Потом они показали документы. Тут мы им и рассказали все, что знали. Долго они у нас о Тамаре выспрашивали, в сад ходили, вздыхали, головами качали. Потом мамке тулуп теплый дали - дело зимой было - и повезли в Ливинки, в соседнюю деревню.
            - Верно, верно, большой тулуп дали, совсем новый еще тулуп был, и повезли в Ливинки,- продолжает Мария Осиповна.- Завозят меня в штаб, сажают на лавку. Чаем, помню, с вареньем напоили. Да. Потом выходит из боковой горницы дядечка в очках и спрашивает про Тамару. Я ему рассказала, что было. Слушал внимательно, на бумаге что-то писал. Потом достает две фотографии - Тамарину и Маруськину. "Признаете? - говорит.- Эти девушки у вас жили?" "Как же,- говорю,- не признать! Эти самые. Вот эта, справа,- говорю,- Тамара, а эта - Маруська".
            Вечером вместе с Таней и Верой мы пошли к урочищу Лобовому, где летом 1942 года были выброшены с самолета Тамара и Мария Жукова. По дороге Вера Яковлева рассказывала:
Вера Яковлева с дочерью Тамарой
Вера Яковлева с дочерью Тамарой

            - Арестовали меня осенью, приблизительно месяца через полтора после того, как Тамара с Марией у нас жили. Мария и меня немцам выдала. Привезли в Алексеевку, через Старый Оскол ехали, и сразу в подвал, в контрразведку. Тут я Тамару в последний раз видела. Истерзали они ее тогда, проклятые, до невозможности, узнать нельзя было. Потом посадили меня в тюрьму. Первое время на допросы каждый день водили. Несколько раз так избивали, что потом в камере наши русские женщины, что со мной сидели, еле выходили меня. Все допытывались, где Тамара шифр спрятала. А я прикинулась дурочкой. "Что вы,- говорю,- ни о какой Тамаре, ни о каком шифре я не знаю. Напрасно вы меня взяли, ошибка у вас вышла". Потом новенькую к нам в камеру посадили. Катериной ее звали. Веселая была, живучая, вроде Тамары. Песни пела украинские, немцев нисколько не боялась. Прямо в глаза им говорила: "Все равно наши придут и всех вас, сволочей, в Днепре утопят". Немцам она, видно, крепко насолила. Поймали Катерину, когда она мину под железную дорогу подкладывала. Дня через три меня снова на допрос вызывают. Смотрю, ведут не как всегда по коридору, а по двору. К чему бы это, думаю. И вдруг вижу: висит моя Катерина посреди двора на перекладине, почерневшая уже вся, а на груди у нее дощечка, и написано на ней: "Так будет со всеми, кто молчит на допросах". Ну, думаю, пришел мой конец. Но тут, на счастье, наши подошли. Домой я уже зимой вернулась. Мама мне рассказывает, как ее в Ливинки возили. "Эх,- думаю,- не успела я немного. Так, видно, те военные ничего о Тамаре и не узнали".
            ...Вот и урочище Лобовое. Мы останавливаемся на неширокой поляне. Тихо и пустынно вокруг, только шумят на ветру сосны и березы, словно хотят поведать о том, какие события, свидетелями которых были они, разворачивались здесь полтора десятка лет назад. Мы долго бродим по урочищу. Вера и Таня показывают нам места, где приземлилась Тамара, где произошла встреча Тамары и Марии Жуковой, где были закопаны оружие и снаряжение.
            - Вот здесь, у ручья,- останавливается Вера,- мы однажды отдыхали с Тамарой, когда возвращались ночью после разведки с большака. Были у нас с собой берестяные кузовки - мы делали вид, будто в лесу грибы и ягоды собираем. Помню, тогда Тамара много смеялась, шутила, рассказывала мне какие-то веселые истории. Говорила, что после войны обязательно приедет к нам в гости и мы все вместе пойдем в Лобовое уже по-настоящему собирать грибы и ягоды...
            Еле заметная, прозрачная струйка воды медленно бежала по дну оврага, заваленного прошлогодними листьями и трухлявым валежником. Местами она совершенно терялась под грудами этого старого, дряхлого гнилья, но потом, вырвавшись на свободу, родничок прыгал с камешка на камешек, с веточки на веточку, журчал, щебетал, заливался хрустальным смехом, словно торжествовал победу надо всем тем, что мешало ему бежать все дальше и дальше.
            Мы смотрели на этот игривый, жизнерадостный родничок и думали о том, что, наверное, уже не один год журчит он здесь, на дне оврага, и не один год заваливает его осенний лес опавшими листьями и сгнившими сучьями. Но проходят осень и зима, чахнут, истлевают прошлогодние сучья и ветки. В разбуженный солнцем лес врывается весна, и, рожденный ее могучим дыханием, снова с вечно прекрасной мелодией бессмертия и молодости на устах выбегает из теплых земных глубин неувядаемый хрустальный родничок и бежит, бежит вперед...
            ...Прошло несколько дней. Как-то мы сидели с Верой в саду за домом Марии Осиповны. Уже были перебраны в памяти все детали и подробности того далекого времени, когда судьба свела Тамару Дерунец в деревне Кировка с простой русской крестьянской семьей Яковлевых.
            - Да, чуть совсем не забыла,- неожиданно прервала разговор Вера,- хочу показать вам еще одно место, связанное с Тамарой.
            Мы идем в самый дальний угол сада. Здесь, на небольшом клочке ничем не засаженной земли, в окружении лохматых кустов бузины и рябины, растет стройная невысокая, но очень пушистая и какая-то очень уж вызывающе зеленая и веселая елочка.
            - На это место Тамара любила приходить по вечерам,- рассказывает Вера. - Опрокинется, бывало, на спину, руки под голову заложит и лежит. Лицо у самой такое мечтательное-мечтательное... А мы с Танькой рядом сидим, за кусты поглядываем, караулим ее от лихого глаза. Я у нее как-то спросила. "О чем ты,- говорю,- Тамара, мечтаешь?" А она, как сейчас помню, отвечает тихо, спокойно. "Мечтаю я,- говорит,- Верочка, о таком времени, когда не нужно будет прыгать с парашютом, стрелять, взрывать эшелоны, прятать рацию, когда можно будет по вечерам вот так лежать и смотреть, как на небе зажигаются звезды".
            Вера вздохнула и продолжала:
            - Потом мы на этом месте елку посадили. В Лобовом урочище вырыли и принесли сюда. Дочка моя за ней ухаживает: поливает, землю рыхлит, шишки собирает. Я ее сейчас приведу, познакомитесь.
            Она уходит и минут через пять возвращается с маленькой белокурой девчушкой в пестром ситцевом платочке. Девочка застенчиво смотрит на нас большими голубыми глазенками, а потом, смутившись, прижимается к матери.
            - Ты что же, глупенькая, испугалась? - смеется Вера и, обращаясь к нам, добавляет: - Тоже Тамара. В честь большой Тамары назвала я ее так...
            
            
             Поезд идет в Тамбов. Мы едем к матери Тамары- Александре Семеновне Дерунец-и немного волнуемся: в Москве .нас предупредили, что Александра Семеновна еще ничего не знает о судьбе дочери.
            Улица Максима Горького. Одноэтажный деревянный домик за невысоким забором. Старый яблоневый сад, густо засыпанный снегом. Нас встречает аккуратная седенькая старушка с добрыми, лучистыми глазами. Мы смотрим на нее, и сразу оживают в памяти уже виденные фотографии Тамары. Да, сомнений быть не может: это Александра Семеновна Дерунец - мать мужественной комсомолки-разведчицы.
            Тяжело лишать человека веры, тем более мать,- веры в то, что ее дочь, ушедшая шестнадцать лет назад на войну, все-таки вернется. Но, что поделаешь, когда-то нужно сказать ей правду. Сдерживаясь, стараясь не упоминать всего того страшного, что удалось узнать нам, мы рассказываем о последних днях Тамары. Радостный огонек в глазах Александры Семеновны, появившийся при первом упоминании имени дочери, гаснет, опускаются плечи, дрожат губы. Александра Семеновна долго плачет. Мы растерянно молчим. Да и можно ли помочь этому безутешному материнскому горю...
            Александра Семеновна просит извинить ее и тяжело уходит в боковую комнату. Мы выходим в сад, и долго молча бродим между старыми голыми яблонями, и тревожно поглядываем на белые занавешенные тюлем окна, за которыми притаилось сейчас привезенное нами горе.
            Потом Александра Семеновна угощает нас чаем Маленькая, сгорбившаяся, с заплаканными глазами, она сидит у самовара с мокрым от слез платком в руках и тихо повторяет одну и ту же фразу:
            - Я все время надеялась, все время...
            Она рассказывает о своей семье: муж ее, Иван Клементьевич, отец Тамары, тоже погиб на фронте во время войны, два сына - младшие братья Тамары, как бы продолжая семейную традицию, служат сейчас в Советской Армии. Оба они офицеры.
            Мы долго рассматриваем альбом семейных фотографий. Детские и юношеские годы Тамары, известные по документам и воспоминаниям, как бы снова оживают перед нами. В одной из комнат на стене висит гитара с большим красным бантом.
            - Это ее гитара,- говорит Александра Семеновна.- Она ведь у меня певунья была. Бывало, по вечерам соберемся мы все вместе, Тамара возьмет гитару и весь вечер поет, играет, смеется, а мы ей все подтягиваем кто как может...
            ...Поезд уходит из Тамбова. Медленно уплывает назад здание вокзала, вымытый недавним дождем перрон. Маленькая белоголовая старушка со сбившимся на плечи пуховым платком, с лицом, изрезанным глубокими и скорбными морщинами, медленно идет рядом с нашим вагоном и еле заметным движением машет рукой, словно прощается с чем-то очень дорогим и близким, с тем, чего ждала она столько лет, но так и не дождалась...
            Мы стоим у окна. Мимо проносятся дома и заборы, переулки и улицы Тамбова - старинного русского города, в центре которого на высоком гранитном пьедестале стоит бронзовая фигура девушки-партизанки с винтовкой на плече. Это памятник Зое Космодемьянской - уроженке тамбовской земли.
            И, глядя на исчезающие вдали огни города, мы невольно подумали об одном и том же. Проходят годы, забываются войны, затягиваются раны. Но неизменно благодарной остается память народа, в которой вечно живут имена героев - его лучших сынов и дочерей...
            
            1957-1958 годы.
            



Новости >> Тамара Дерунец >> Солнце поднимается на востоке

© Copyright
Сайт Марины Турсиной "Мы победили", 2010-2011
Все права защищены. При перепубликации материалов активная ссылка на сайт обязательна.
Сайт здоровье