Сайт -Мы победили-
Пионеры-герои >> Список книг >> Читать

МИХАИЛ КОРШУНОВ

МИХАИЛ  КОРШУНОВ

 

ПУТЬ  ОТВАЖНЫХ

 

(Из  книги  «Когда  замерзли  дожди»,  стр. 67)

 

Детгиз,  Москва,  1962  год

Для  среднего  возраста

 

            Наташа Кострова любит приходить к морю вечером.

Замолкают ковши экскаваторов-угольщиков, меха­низмы лебедок, сигналы буксиров.

Где-нибудь на корабле радист крутит радиоприемник, и в тишине города то пролетит обрывок песни, то шелест далеких туч, то вспыхнут, загорятся струны скрипок.

На палубах висят тельняшки. Они постираны в море и над морем сушатся.

Наташу Кострову прислали сюда во время войны в подпольную организацию Центр.

Кончилась война. Наташа осталась здесь, служит на почтамте. Часто вечерами приходит к морю. Вспоми­нает двух мальчишек из этого города. Они работали с Наташей в Центре.

В сорок втором году немцы из особой команды —  Sonderkommando  вывели мальчишек на площадь. Руки стянуты веревками. На лицах свежие рубцы.

Начальник команды зондерфюрер Шлиффен спро­сил, предупредив, что спрашивает в последний раз, — будут ли они отвечать на вопросы о подпольной орга­низации Центр.

Мальчишки сказали — нет, отвечать не будут.

Тогда  их  казнили.

Была зима, но люди достали живые цветы и в тот же день принесли и положили на площадь.

 

 

ПОЛИЦЕЙСКИЙ ДОБЕРМАН-ПИНЧЕР

 

Sonderkommando — это черные рубашки, черные галстуки, черные пилотки с белыми значками, как на столбах  высоковольтной  линии.

Вечером солдаты  Sonderkommando  обходят город.

У каждого солдата наискось через грудь автомат. Коробка с обоймой ударяет по пряжке ремня, поэтому иногда слышится негромкий звон. Ударяют и каблуки сапог по камням мостовой, тоже позванивают желе­зом.

Солдаты заглядывают в подворотни и в подъезды домов, взбираются по пожарным лестницам и загляды­вают в окна. Освещают комнаты фонарями. Фонари висят у них на пуговицах рядом с автоматами. Бродят среди развалин и сараев.

Когда им нужна тишина, они отодвигают коробки с обоймами от пряжек ремней и останавливаются.

Они умеют долго стоять и ждать. Умеют переговариваться сигналами фонарей, стрелять в темноте.

Они слушают ночной город, людей в нем.

У левой ноги предводителя команды зондерфюрера Шлиффена идет пес из породы доберманов-пинчеров.

Добермана-пинчера привезли из Германии, после обучения в военном питомнике. Зондерфюрер лично занимался дрессировкой добермана, воспитывал в нем чутье и злобу. Приучил не бояться выстрелов.

Ежедневно по утрам денщик зондерфюрера выгули­вал собаку,  массировал и кормил.

После этого зондерфюрер уводил ее в здание гестапо, где допрашивал заключенных, заподозренных в уча­стии  в подпольном движении Центр.

Доберман-пинчер лежал у стола на подстилке. Он не смотрел на хозяина. Он только слушал его голос и смотрел на человека, который стоял перед столом.

Обычно от такого человека пахло сыростью подвала или бинтами. Запах бинтов — это запах войны, и добер­ман-пинчер хорошо его знал. И еще запах сапог, запах солдатского сукна, запах автоматов и пистолетов.

Он  во  всем  этом  разбирался.

Доберман-пинчер слушает голос зондерфюрера. Ле­жит  спокойный,  напряжены  только  уши.

Постепенно голос зондерфюрера напрягается, тогда напрягается и доберман-пинчер.

Человек, от которого пахнет подвалом и бинтами, молчит.

Это раздражает хозяина. Раздражает собаку. Раздра­жает и переводчика.

Потом в определенный момент, и этот момент добер­ман-пинчер уже предугадывает, он слышит:

Vorwärts! (Вперед!)

Это ему.

Он с места прыгает с такой силой, что подстилка из-под задних ног отлетает в угол кабинета.

Он валит человека на пол, прижимает зубами горло. Слышит  голос зондерфюрера:

  So, so.  Noch  kräftieger !(Так, так. Еще сильнее!)

А затем  команда:

—  Zurück!  (Назад!)

Доберман-пинчер возвращается на подстилку,  которую  приносит из угла переводчик.

Сильный запах сапог: это вошли в кабинет солдаты. Они поднимают человека, держат, чтобы не упал.

Зондерфюрер продолжает допрос. И, если человек опять молчит, его или уводят и доберман-пинчер встре­тится с ним завтра на этом же самом месте перед сто­лом зондерфюрера, или не встретится больше совсем, потому что в кабинете вдруг появится запах пистолета. Потом запах пороха.

Доберман-пинчер не вздрогнет, не опустит ушей: ведь он приучен не бояться выстрелов.

 

 

БАМБУКОВАЯ ПАЛКА

 

Двое мальчишек — Витя Хоменко и Шура Кобер — пробираются из города Николаева в Москву. Им надо пройти через вражеские дозоры и заслоны, пересечь линию фронта.

Мальчишки идут по заданию Центра.

—  Нalt! (Стой!) — раздается окрик. Из сторожевой будки выходит на дорогу солдат. —   Нalt!

Штык винтовки опускается на уровень груди маль­чишек.

—  Ой, дядько! — громко говорит Шура. — Корова потерялась. На переднюю ногу хромая.

—  Ну да, корова. — И Витя приставляет к голове пальцы на манер рогов. — Совсем потерялась еще  с  вечера.

Штык по-прежнему на уровне груди.

—  Мамка нас лупцует, — не унимается Шура. — «Отыщите, говорит, проклятые, корову. Куда ее заде­вали?»

—  А она, проклятая, сама ушла. — И Витя, хромая, показывает,  как  корова ушла.

Льется дождь. Солдату надоело мокнуть на дороге. Тем более у мальчишек в руках ничего нет, кроме об­ломка бамбукового удилища, так что конфисковать нечего.

Первую ночь мальчишки провели в поле в скирде соломы.

Дождь к ночи прекратился, и небо высветилось гу­стыми, влажными звездами. Только низко у горизонта плотным   дымом   еще   покоились   тучи.   В   далеком  селе, темном  без  огней,  постепенно  глохнул  собачий  лай.

Мальчишки пригрелись в сухой соломе и уснули.

К утру похолодало, и Витя забрался поглубже в скирду.  Проснулся он от громкого разговора. Уже рас­свело.

—  Ну и что такого? Спал, и все, — узнал он голос Шуры.

Кто-то возражал:

—  Про спанье я уже слышал. Ты лучше скажи, что в ночном поле промышлял? По какой причине разво­ротил  скирду?

—  Ничего не промышлял. А где, по-вашему, в поле спать?

—  Ты не отбрехивайся. Идем к старосте. Приказано каждую  чужую людину доставлять.

Витя  сразу догадался:  полицай! Он хотел вылезти и помочь Шуре «отбрехиваться», но тут Шура сказал:

—  Если я один на свете, совсем один — значит, для всех чужой. Лежи, значит, в скирде и не двигайся.

Витя понял — это Шура ему велит лежать в скирде и не двигаться. Но вдруг вспомнил: а палка? Бамбуко­вая палка, где она?

Витя осторожно раздвинул солому и увидел друга, а перед ним мужика в коротко обрезанной немецкой шинели и в кожаных зимниках, которые в селах обыч­но надевают зимой или осенью вместо калош. У поя­са — финка в деревянном футляре, на рукаве — синяя повязка.  Ну  конечно,  полицай.

Обломок удилища торчал у Шуры из кармана брюк.

Неожиданно Шура сердито закричал:

—  Чего привязался! Партизанского ходока учуял! Обыскивать  хочешь?  На,  обыскивай!

И Шура начал выворачивать карманы. Бамбуковая палка выпала на землю. Из карманов посыпались: ка­рандаш, гвоздь, кусок сухой лепешки, луковица, спички.

Мужик посопел, потоптался — в подобном хламе рыться нечего, — но все же взял Шуру за руку и ска­зал:

—  Нехай пан староста учует, что ты за ходок такой.

—  Ну и ладно! Ну и пусть учует, — согласился Шура.

Он теперь был спокоен: бамбуковая палка оставалась на месте.

Когда полицай и Шура скрылись из виду по направ­лению к селу, Витя тотчас выбрался из скирды и преж­де всего подобрал бамбуковую палку.

Пан староста сидел за столом. Перед ним стояла бу­тыль, которую в селах называют журавель за узкое, высокое горлышко.

Журавель тускло отсвечивал самогоном. Рядом стоя­ли миски с малосольными сливами и пузыристый ста­канчик.

В углах хаты висели пучки чеснока и тмина. Высо­кая кровать с красной периной была еще не прибрана. Стекла в окнах затуманились испариной.

—  Тебе чего? — спросил староста у полицая, мед­ленно поводя отечными с перепоя глазами.

—  Да вот, Феофан Корнеевич, в поле блукал.

И полицай подтолкнул Шуру вперед, в хату. Снял зимники и в одних носках шагнул вслед за Шурой.

Староста вздохнул, громко поскреб пальцем под рубахой грудь. Наполнил из журавля стаканчик и не спеша, по глоткам выпил. Подцепив на вилку мало­сольную сливу, закусил.

—  Ну?

—  В скирде он спал. Обыск я произвел. Гвоздь при нем был, карандаш, луковица...

—  Луковица! — И староста ладонью хлопнул по столу. Стаканчик подскочил и звонко стукнулся о жу­равель. — Это у тебя промеж плеч не голова, а луко­вица! Ты мне беглых подавай, которые от трудовой по­винности  утекают.

—  Парень пришлый, не нашей округи, — не успо­каивался мужик. — Допросить бы его, Феофан Кор­неевич.

Староста наморщил лоб, помолчал. Потом налил в стаканчик самогона и подозвал полицая.

—  Сидай. Оно и верно, допросить следует. Полицай подошел к столу и сел на лавку.

—  Выпей, — кивнул ему староста.

В это время в хату вошла полная женщина в серой сборчатой юбке с корсажем и в ситцевой кофте с под­вернутыми  рукавами.

Она поглядела на старосту, на полицая, на журавель, уставила руки в бока и сердито сказала:

—  Опять? Спозаранку начал. Скоро совсем из ума выльешься!

Тут она заметила Шуру:

—  А это еще откуда боярин гусячий? В хату грязь нанес.

Шура попятился к  выходу.

—  Кыш  из хаты!

Женщина вытолкнула Шуру за порог и захлопнула дверь.

Мальчишки продвигались к линии фронта. Обманы­вали вражеские дозоры и заслоны, притворяясь то гриб­никами, то рыболовами, то беженцами, потерявшими родителей.

В дырявых башмаках, в линялых от дождей и солнца рубашках, с обломком бамбукового удилища они шли и шли по дорогам  войны.

И кто бы мог подумать, что в обломке удилища, в этой бамбуковой палке, мальчишки несли в Москву до­несение подпольщиков Центра.

 

 

ЗОЛОТЫХ  ДЕЛ  МАСТЕР

 

Витя и Шура лежали на дне брички на пустых меш­ках. Бричка, запряженная парой волов, направлялась на мельницу за мукой.

Погоняла волов небольшая босоногая девчонка, повя­занная до самых бровей белым косячком платка. Она и вызвалась подвезти мальчишек к полустанку Казаровке.

Витя натер ногу. Рана засорилась и нарывала.

Медленно тянутся волы. Под бричкой подвешено ве­дерко — мазница с березовым дегтем и квачом для смазки колес. Ведерко болтается, нудно скрипит.

Витя расстроен: так неудачно вышло с ногой. Ещё по­счастливилось, что попалась эта девчонка с волами.

В Казаровке мальчишки должны повидаться с Гордеем Фомичом Лутавиным. Передохнуть у него и получить указания, как пробираться дальше к линии фронта.

Гордей Фомич Лутавин содержал мастерскую по су­сальному золоту. Так ему приказали из Центра.

Его постоянными клиентами сделались военные свя­щенники в солдатских касках и в зеленых мундирах. На касках и на погонах мундиров — церковные кресты. Сбоку  в  кобуре — парабеллумы.

Военные священники приносили Гордею Фомичу зо­лото. Требовали делать из него сусаль: тонкие пластин­ки, которые продавали в Германию. Это было их част­ной коммерцией.

В Казаровке Лутавин — невысокий, плотный, в длин­ном клеенчатом фартуке — встретил мальчишек. Уст­роил их в темной каморке позади мастерской.

Осмотрел Витину ногу, промыл рану солевым раст­вором  и приложил кусочек столетника.

—  Завтра будешь шагать, что твоя пехота. Трошка, где ты  там!

Вошел паренек, чуть постарше Вити и Шуры. На нем тоже был клеенчатый длинный фартук.

Трошка принес казанок гречневой каши с луком и две ложки.

—  Поешьте, хлопчики, да поспите. А мы с Трошей пойдем  постучим   молотками.

—  Гордей Фомич, — обеспокоенно зашептал Трош­ка, — опять Цибульский. В окно видел — к нам идет.

Цибульский, в прошлом ветеринарный врач, зани­мался теперь спекуляцией: торговал сульфидином, бритвенными лезвиями и при случае наушничал немцам.

Гордей Фомич и Трошка вошли в мастерскую.

—  Доброго здоровья, Фомич! — сказал Цибуль­ский.  — Забрел  папироску  выкурить.

—  Кури, сделай милость. Трошка, куда плевку заде­вал? У меня золото стынет!

Трошка протянул кусок плевки — специально изго­товленной  оболочки  кишок  быка.

—  Прокладывай! — И Гордей Фомич взял щипцами листки  горячего золота.

Трошка начал прокладывать между ними плевку. Остро запахло палеными  кишками.

Цибульский сидит, покуривает. От жесткого крах­мального воротничка на шее у него розовая полоска. Манжеты тоже крахмальные, с тяжелыми запонками из старинных серебряных полтин. Эти запонки по личной просьбе ему изготовил Гордей Фомич, спаял полтины.

«Мальчишек приметил, поэтому и зашел», — думает Гордей  Фомич.

Он отжимает золото под прессом. Запах паленых ки­шок  усиливается.

—  Вот бы часовне в Казаровке купол позолотить,  — говорит  Цибульский.

—  Золото не мое, немецкое, — отвечает Гордей Фо­мич.

—  Понимаю,  — кивает Цибульский.

—  Трошка,  плита  еще горячая?

—  С утра как разогнал, аж красная!

—  Поставь золото сушиться и приготовь камень, плющить будем.

—  Камень  готов.

—  Ладно,   отдыхай.

Гордей Фомич вытер тряпкой руки. Потом до­стал из кармана фартука папироску и подсел к Цибуль­скому.

«Мальчишек, очевидно, все-таки приметил», — не пе­рестает думать  Гордей  Фомич.

Медленно разминает пальцами папироску. Закури­вает.

«Ну что ж, повернем тогда дело по-иному...»

—  Есть у меня, Цибульский, к тебе просьбочка.

—  Слушаю,  Фомич.

—  Личного порядка. Мальчишки тут у меня... Кинь слово капитану Дитмару, чтобы их до Ростова в попут­ном  эшелоне  довезли.

—  А что за мальчишки? — быстро спросил Цибуль­ский.

«Ну конечно, приметил!»

—  Родня из Тирасполя. Надо к свояченице доставить. А не то пропадут.

-  Ты и сам, Фомич, на хорошем счету у Дитмара, — уклончиво ответил Цибульский, повертев в манжете полтины.

—  А ты язык понимаешь. Легче договориться.

—  А чего у себя их не оставишь?

—  Куда мне детей выхаживать.

—  Эшелон военный... Просить надо.

—  Я приплачу.

—  Что сегодня деньги, завтра бумажки, мусор. —  И Цибульский настороженно покосился на Трошку.

Лутавин перехватил  взгляд Цибульского.

—  Трошка, я же сказал тебе — отдыхай. Трошка вышел из мастерской.

А я не бумажками. У меня отходы имеются, про­изводственные.

Цибульский прищурился, вытянул губы трубочкой, потом удовлетворенно кивнул:

—  Устрою.  В  Ростов,  значит?

—  Да.  В Ростов.

 

 

В  НЕМЕЦКОМ  ЭШЕЛОНЕ

 

В немецком эшелоне мальчишки провели сутки.

Эшелон был составлен из вагонов ремонтной мастер­ской танковой армии, зашифрованной буквами АW.

Начальник мастерской, низенький лысый герр Клин­ке, позволил Шуре и Вите поместиться в тамбуре по­следнего вагона.

Шура и Витя обрадовались — в тамбуре лучше, чем в вагоне: всё будут одни, а не с фашистами.

На прощание Гордей Фомич подмигнул мальчишкам. Мальчишки тоже подмигнули и улыбнулись.

Эшелон был покрыт камуфляжем — серыми полоса­ми. В крышах вагонов пробиты круглые окна для зе­нитных пулеметов. Впереди паровоза, тоже полосатого, прицеплены две пустые платформы: если на путях ока­жется мина, то, как считал герр Клинке, первыми взо­рвутся платформы, а не паровоз.

На остановках, когда брали уголь или воду, в тамбу­ре последнего  вагона появлялся часовой.

Он садился на ступеньки, ставил карабин между ко­ленями и негромко насвистывал одну и ту же песню, постукивая руками по прикладу карабина.

При виде герра Клинке часовой виновато вскакивал и прижимал карабин к ноге. Начальник мастерской долго смотрел на часового, покачивал головой и уходил.

После этого часовой уже не садился на ступеньки и прекращал насвистывать свою песню.

Как-то на остановке герр Клинке подозвал пальцем Витю и Шуру и велел войти в вагон.

В вагоне были сложены части танков и бронемашин, валялись тросы, цепи, шестерни, пустые банки из-под масла. В железном корыте мокли в керосине закопчен­ные старые пружины, муфты, прокладки, шайбы.

Герр Клинке показал, что все это следует вымыть и протереть  ветошью.

Мальчишки подчинились. Все вымыли и протерли ветошью. Тогда начальник мастерской заставил фильт­ровать масло.

Шура хотел где-нибудь на станции набрать в карма­ны мелкой щебенки и подсыпать в бочку с маслом, но часовой внимательно следил за мальчишками и не раз­решал никуда отлучаться от эшелона. Очевидно, ему это поручили.

Пришлось  смириться и работать.

Витю и Шуру утешало лишь чувство, что в эшелоне им проще всего попасть в Ростов. Да и Витина нога окончательно подживет, и он тогда вновь сможет «ша­гать, что твоя пехота».

 

 

ПЕРЕПРАВА

 

Ростов остался позади.

Путь преградила река Кубань, полноводная, сильная.

Свои близко! Они на противоположном берегу. Но как к ним переправиться?

Два дня  мальчишки  бродили   в  камышах,   искали лодку.

Натолкнуться   на   немцев   теперь    было    особенно  рискованно: здесь линия фронта и никакими разгово­рами не  отделаешься.

Наконец в сарае при доме бакенщика нашли малень­кую плоскодонку. Ночью плоскодонку подтащили к бе­регу и спустили на  воду.

Витя снял рубаху и остался в майке. Рубаху разорвал и обмотал ею весла, чтобы не плескались.

Поплыли.

Тихо поскрипывали деревянные колышки уключин под взмахами весел. Дул встречный холодный ветер. Он точно притушил звезды, и они едва поблескивали. От промоин и камышей веяло гнилостным, болотным запахом.

Мальчишки напряженно вглядывались в темноту, ждали  берега.

Вдруг Шура прошептал:

—  Лодка течет.

—  Вычерпывай! — ответил Витя, не переставая гре­сти.

И Шура начал торопливо вычерпывать ладонями, кепкой. Но ветхая плоскодонка все равно быстро за­полнялась  водой.

Вспыхнул немецкий сторожевой прожектор, двинул­ся вдоль реки.

—  Скорее вплавь! — крикнул Витя, бросая весла. Шура подхватил бамбуковую палку, и ребята ныр­нули.

Прожектор засек лодку, и тут же воздух загудел от снарядов.

Мальчишки плыли к своим. Одежда набухла, отяже­лела. Течение реки сносило в сторону, затягивало в глу­бину.

Прожектор не уходит — показывает цель. Воздух гу­дит, вздрагивает от снарядов. Вздрагивает и вода, белая от прожектора. Разлетаются совсем низко над головой брызги, перемешанные с осколками.

Шура и Витя потеряли друг друга. Но кричать, звать бесполезно:  ничего  не услышишь

Обессиленные, оглохшие, они все-таки доплыли до берега, где были свои. Доплыли с бамбуковой палкой.

 

МОСКВА

 

Разведывательные данные, доставленные Витей и Шурой в Москву в обломке старого удилища, имели исключительно  важное  значение.

Об этом ребятам сказал Никита Сергеевич Хрущев, который в то время был секретарем ЦК Компартии Украины и занимался организацией партизанского дви­жения.

Он лично знал многих николаевских партийных ра­ботников, поэтому расспрашивал Шуру и Витю очень подробно о Центре, о диверсиях, о разведке, о запасах у партизан оружия, медикаментов и взрывчатки.

Поздний вечер. На Московском аэродроме едва обо­значены сигнальные огни.

Транспортный самолет готов к отлету: прогреты, за­правлены моторы. В самолет уложены грузовые пара­шюты с оружием, взрывчаткой, медикаментами и ра­диоаппаратурой.

Кроме Вити и Шуры, в кабине самолета находится еще радистка Наташа Кострова. Главный партизанский штаб направил ее на работу в Николаевский центр для постоянной  связи с Москвой.

Самолет набирает высоту и ложится на заданный курс.

От высоты закладывает уши. Разговаривать почти невозможно, хотя мальчишкам есть о чем поговорить: незадолго перед вылетом они узнали, что главное пар­тизанское командование за выполнение боевого задания наградило их  орденами.

Витя и Шура грызут печенье. Угостили Наташу, но она отказалась и продолжала дремать. Она весь день пробегала по интендантствам: ей хотелось побольше раздобыть запасных ламп и батарей для своей рации.

Задремали и мальчишки.

Их  разбудил  бортмеханик:

— Подлетаем  к  Николаеву.  Приготовьтесь.

Открыли дверцу и сбросили грузовые парашюты. Потом прыгнул Витя. За ним прыгнули Шура и Наташа.

Приземлились они в окрестностях Николаева. Вскоре  все имущество было  передано  партизанам Центра.

 

МЫ  НИКОГДА   НЕ   ЗАБУДЕМ   ВАС!

 

Мальчишек в закрытом полицейском автомобиле привезли в гестапо. Арестовали их по доносу преда­теля.

Сначала мальчишек допрашивал следователь Бирко.

Им выкручивали пальцы, не давали пить, приклады­вали к телу горячее железо, били резиновыми трубка­ми со свинцовыми наконечниками. Требовали, чтобы они назвали имена и фамилии подпольщиков.

Но  мальчишки не называли.

Бирко отправил их к зондерфюреру Шлиффену.

Шлиффен сидел за столом в замшевой охотничьей куртке и в плотных желтых крагах. Рядом на подстил­ке лежал доберман-пинчер.

—  Отвечать!  — потребовал  Шлиффен. Ребята не отвечали.

—  Отвечать!

Голос зондерфюрера напрягается. Напрягается и до­берман-пинчер.

—  Vorwärts!  — приказывает Шлиффен. Доберман-пинчер прыгает и валит на пол Шуру, при­жимает  зубами  горло.

Переводчик тем временем поправляет подстилку.

 —  So, soNoch  kräftieger.  —   Шлиффен встает из-за стола и подходит к Вите. — Отвечать!

Тяжелая, как болезнь, усталость сводит мускулы. От побоев путаются мысли. Зрачки в глазах зондерфюрера кажутся  прозрачными.

Витя  молчит.

Тогда Шлиффен командует собаке:

Vorwärts!  — и показывает на Витю.

 

 

 *   *   *                 

 

...Среди цветов, которые люди положили тогда зи­мой на площадь, был еще пионерский вымпел с над­писью: «Мы никогда не забудем вас!»

 

 

 *   *   *                 

 

Наташа Кострова любит приходить к морю вечером.

Где-нибудь на корабле радист крутит радиоприемник, и в тишине города то пролетит обрывок песни, то ше­лест далеких туч, то вспыхнут, загорятся струны скри­пок.

Недалеко от моря стоит бронзовый памятник двум бесстрашным  мальчишкам.

Памятник поставили девчонки и мальчишки, которые сейчас живут в этом городе.

 

 



© Copyright
Сайт Марины Турсиной "Мы победили", 2010-2011
Все права защищены. При перепубликации материалов активная ссылка на сайт обязательна.


Неразумно дешёвое агентство рекламы в Новосибирске с очень хорошим сервисом
Без регистраций слова песни вашей любимой группы