Сайт -Мы победили-
Концлагеря >> Статьи >> Василий Песков "Побег"

ПОБЕГ

                             ВАСИЛИЙ ПЕСКОВ                               

 

ПОБЕГ

 

(из  книги  «Война  и  люди», стр.  143,  всего  стр.  -  271)

 

Серия  «Ратная  слава»

 

Воронеж

Центрально-Чернозёмное  книжное  издательство

1989

 

Редакционная  коллегия:

 

А.М. Абрамов,  В.М. Акаткин,  В.В. Будаков,  Ю.Д. Гончаров, 

Е. А. Исаев,  Е.Г.  Новичихин,  Е. И. Носов,  В.М. Попов,

П.В. Сысоев,  А.Н. Свиридов,  В.И.  Хрипунков, В.М. Чекиров

 

Редактор  серии  Т.Т. Давыденко

 

ISBN  5-74580052-6

Тираж  50000  экз.  Цена  80  коп.

 

 

            Этой истории сорок лет. Точная дата — 8 февраля 1945 года. Первая ее публикация была устной — неве­домый телеграф разнес известие по фашистским лаге­рям смерти. Замученные, истощенные, на гибель обре­ченные люди радовались ей, как собственной победе. Это было то, о чем каждый мечтал. Бежали! Да как — на захваченном самолете!

Во фронтовой газете советских, подступавших к Одеру войск появилась в далеком том феврале замет­ка со снимком: на подтаявшем поле на брюхе лежит самолет «хейнкель». Из него только что вышли люди в полосатой одежде. Два часа назад они еще были узниками. Истощенные до предела — кожа и кости. Но долетели. Ад — позади...

В 1957 году история дерзкого, почти фантастичес­кого побега из плена стала достоянием больших га­зет. Главное ее лицо — летчик Михаил Петрович Девятаев был удостоен звания Героя Советского Союза. Имя его в тот год было у всех на устах. Но идет вре­мя. Выросло новое поколение людей. То, о чем бы­ло рассказано, превратилось в легенду. «Слышали, был такой случай. Жив ли летчик сейчас? Нельзя ли вновь рассказать?» Это строчки из писем в редак­цию.

Вновь рассказать… Находясь в ФРГ, я вдруг обна­ружил: и тут известно об этой истории. В журнале «Штерн», интересуясь именами знаменитых людей, за­несенных в память компьютера, я прочел вдруг фами­лию: Девятаев. Оказалось: тот самый! Быстро нашли журнальные публикации. В них — подробный рассказ о побеге, а также о том, что было на секретной фаши­стской базе в день, когда стало ясно: самолет «хейн­кель» угнан и настичь его невозможно.

Вернувшись в Москву из Гамбурга, я позвонил в Казань Девятаеву. Он был в добром здравии. Пригла­сил: «Приезжайте, поговорим».

 

В Балтийском море на линии к северу от Берлина есть островок Узедом. На западной его оконечности располагалась секретная база Пенемюнде. Ее называ­ли «заповедником Геринга». Тут испытывались новей­шие самолеты. Тут находился ракетный центр, возглавляемый Вернером фон Брауном. С десяти стартовых площадок, расположенных вдоль побережья, ночами, оставляя огненные языки, уходили в небо «Фау-2». Этим оружием фашисты надеялись дотянуться аж до Нью-Йорка. Но весной 45-го им важно было терро­ризировать более близкую точку — Лондон. Однако серийная «Фау-1» пролетала всего лишь 325 километ­ров. С потерей стартовой базы на западе крылатую ра­кету стали запускать с Пенемюнде. Отсюда до Лондо­на более тысячи километров. Ракету поднимали на са­молете и запускали уже над морем.

Авиационное подразделение, осуществлявшее испы­тания новейшей техники, возглавлял тридцатитрехлет­ний ас Карл Хайнц Грауденц. За его плечами было много военных заслуг, отмеченных гитлеровскими награ­дами. Десятки «хейнкелей», «юнкерсов», «мессершмиттов» сверхсекретногоо подразделения участвовали в ли­хорадочной работе на Пенемюнде. В испытаниях уча­ствовал сам Грауденц. Он летал на «Хейнкеле-111», имевшем вензель «Г. А.» — «Густав Антон». База тща­тельно охранялась истребителями и зенитками ПВО, а также службой СС.

8 февраля 1945 года был обычным, напряженным, с нервными перегрузками днем. Обер-лейтенант Гра­уденц, наскоро пообедав в столовой, приводил в поря­док в своем кабинете полетные документы. Внезапно зазвонил телефон:

— Кто это у тебя взлетел, как ворона? — услышал Грауденц грубоватый голос начальника ПВО.

— У меня никто не взлетал...

— Не взлетал... Я сам видел в бинокль — взлетел кое-как «Густав Антон».

— Заведите себе другой бинокль, посильнее, — вспы­лил Грауденц. — Мой «Густав Антон» стоит с зачех­ленными моторами. Взлететь на нем могу только я. Может быть, самолеты у нас летают уже без пило­тов?

— Вы поглядите-ка лучше, на месте ли «Густав Ан­тон»...

Обер-лейтенант Грауденц прыгнул в автомобиль и через две минуты был на стоянке своего самолета. Чех­лы от моторов и тележка с аккумуляторами — это все, что увидел оцепеневший ас.

«Поднять истребители! Поднять все, что можно! Догнать и сбить!»... Через час самолеты вернулись ни с чем.

С дрожью в желудке Грауденц пошел к телефону доложить в Берлин о случившемся.

Геринг, узнав о ЧП на секретнейшей базе, топал ногами — «виновных повесить!» 13 февраля Геринг и Борман прилетели на Пенемюнде... Каким образом го­лова Карла Хайнца Грауденца уцелела — остается за­гадкой. Возможно, вспомнили о прежних заслугах аса, но скорее всего ярость Геринга была смягчена спасительной ложью: «Самолет догнали над морем и сбили».

Кто угнал самолет? Первое, что приходило на ум Грауденцу, «томми»... Англичан беспокоила база, с ко­торой летали «фау». Наверное, их агент. Но в капони­ре — земляном укрытии для самолетов, близ которо­го находился угнанный «хейнкель», нашли убитым ох­ранника группы военнопленных. Они в тот день засыпали воронки от бомб.

Срочное построение в лагере сразу же показало: десяти узников не хватает. Все они были русскими. А через день служба СС доложила: один из бежавших вовсе не учитель Григорий Никитенко, а летчик Миха­ил Девятаев.

 

Михаил Девятаев... Мы сидим в его доме. Михаил Петрович вспоминает.

Он мордвин. Он был у матери тринадцатым ребен­ком. Отец умер от тифа, когда мальчику было два го­да. Легко представить, как жилось в многодетной бед­ной деревенской семье. Однако все дети выжили. И по законам жизни выросли крепкими, смелыми, не боя­щимися невзгод.

В 1934 году в мордовский поселок Торбеево приле­тел самолет — забрать больного. Михаилу было шест­надцать лет. Вид самолета па поле, короткий разговор с летчиком поселили в юной душе мечту. Школа окон­чена. Матери он сказал: «Еду в Казань. Вернусь лет­чиком».

В Казань он явился босым, в майке, сшитой из сти­раного кумача. Первые две ночи спал на вокзале. Пу­тей в летчики сразу найти не мог, определился в реч­ной техникум. И окончил его успешно. Одновременно учился в аэроклубе. Потом военное училище. В  1939 году он явился в родное Торбеево лейтенантом: «Мама, я — летчик!»

Война застала его под Минском. Уже 23 июня Ми­хаил Девятаев участвовал в воздушном бою. 24 июня; он сбил вражеский самолет. А еще через день сам по­пал под огонь «мессершмитта» и выпрыгнул с парашютом из горящего «ишака» (истребителя И-16). Не прояви он находчивость, война и жизнь окончились бы для него в этом бою под Минском — «мессершмитт» развернулся расстрелять летчика. Михаил стянул стро­пы и быстро «колбасой» понесся к земле. В ста метрах он дал парашюту раскрыться и спасся. Потом он еще не один раз покидал горящие самолеты. К лету 44-го года он сбил девять вражеских самолетов. Пять раз сбивали его. У него были прострелены рука и нога. Ле­жал в госпитале. Снова вернулся на самолет. Полто­ра года из-за ранений летал на «кукурузнике», но по­том добился возвращения в истребительный полк. В 1944 году Девятаев был награжден тремя боевыми ор­денами.

Тут нет возможности рассказать о множестве инте­реснейших боевых эпизодов, о том, как копился опыт войны, как постепенно немецкие летчики потеряли гос­подство в небе, как стали бояться «яков», как боевая взаимовыручка, дерзость, находчивость приносили по­беду. Но об одном случае рассказать надо. Он выяв­ляет характер летчика Девятаева. Вы почувствуете: все, что случилось потом, в звездный час его жизни, — было закономерным, было подготовлено всем течени­ем его жизни.

Осенью 43-го года из-под Кривого Рога надо было вывезти тяжело раненного генерала — только в Мо­скве могли сделать сложнейшую операцию. Три само­лета У-2, вылетая, не достигали цели — в тумане не находили село или терпели аварию, пытаясь садиться на раскисшую землю. Девятаев, полетевший четвертым, нашел село, благополучно сел, отыскал нужный дом и узнал: генерала четыре часа назад отправили в Мо­скву поездом... Конечно, можно было бы вернуться и доложить все, как было. Девятаев поступает иначе. Прикинув время и путь следования не частых в прифронтовом крае пассажирских вагонов, он полетел над железной дорогой и скоро увидел поезд. Как заставить остановиться? «Я полетел низко, едва не касаясь колесами паровоза. Отворачивал в сторону, покачивал крыльями — нет, машинист не понимал, чего добивается «кукурузник». Тогда, выбрав место, я посадил самолет и выбежал па полотно, отчаянно размахивая шлемом. Поезд промчался мимо. Я взлетел еще раз, обогнал состав, сел и выбежал снова на полотно».

На этот раз поезд остановился. Посреди степи гене­рала перенесли в самолет. К вечеру он был уже в Мо­скве. Он лежал на носилках белый, бескровный. Велел позвать летчика. Тот подошел, приложил ладонь к шле­му. Генерал попросил достать из его кобуры пистолет. «Лейтенант, возьмите на память. Сколько буду жить, столько буду вас помнить».

Такой эпизод... В нем — весь человек: чувство дол­га, находчивость, смелость, стремление достигнуть цели... Летом 1944 года Михаил Девятаев снова на истребителе, воюет в дивизии Александра Покрышкина.

День 13 июля был переломным в его военной судь­бе. Накануне наступления под Львовом он сопровождал бомбардировщики, сделал за день три боевых вылета. Уже на заходе солнца поднялся в четвертый раз на­встречу летевшим «юнкерсам». Он не заметил, как из-за облака вынырнул «мессершмитт»... Машина словно споткнулась. В кабине — дым, перед глазами — язы­ки пламени... Со стороны безнадежность его положения была, наверное, особенно ясной. «Мордвин, прыгай!» «Мордвин» — позывной Девятаева. «Миша, приказы­ваю!» — это был голос его командира... Бой шел за линией фронта. Прыгая из самолета, который вот-вот взорвется, Михаил ударился о хвостовой стабилизатор и приземления на парашюте уже не помнил. Очнулся в землянке среди летчиков. Но речь — чужая... Это был плен.

 

Сначала с ним обошлись почти по-джентльменски — перевязали рану, накормили, не тронули ордена. Даже как будто с уважением на них смотрели — такого, мол, ценим. Но, оказалось, все было психологической подго­товкой склонить к измене. Когда Девятаев с возмуще­нием и со свойственной ему прямотой сказал: «Среди летчиков предателей не найдете», — отношение измени­лось. Стучали кулаком по столу, топали ногами, под­носили к лицу пистолет. Требовали не так уж много: название части, расположение, имена командиров... Ни­чего не сказал!

В прифронтовом лагере военнопленных встретил та­ких же, как сам. Все в плену оказались после вынуж­денных посадок и прыжков из подбитых машин. Были раненые, с обожженными лицами и руками, в обгорев­шей одежде. Но это были люди, уже видавшие Сталин­град, Курскую дугу, освобождавшие Киев, это были летчики, знавшие вкус победы, вгонявшие в землю не­мецких асов. Сломить их было нельзя.

Их держали от остальных пленных отдельно. И на запад повезли не в поезде, а в транспортных самоле­тах.

Начался для летчиков лагерный плен. Их помести­ли в отдельный барак. Рядом валялась чья-то одежда, обувь, детские рубашонки, ночные горшки... Решились спросить у охранника: что это значит? Эсэсовец, ухмы­ляясь, с видимым удовольствием объяснил: «В бараке жили еврейские семьи, вчера всех... туда, — он пока­зал на трубу крематория, — освободили место для вас».

Бежать! Бежать во что бы то ни стало... Попытка к побегу каралась немедленной смертью. И все-таки несколько человек, тщательно присмотревшись друг к другу, решились. Надежда вырваться на свободу была у всех связана с самолетом. Врач, тоже пленный, рас­сказывал: аэродром — рядом. В воскресный день, ког­да немецкие летчики отдыхали и у машин оставалась только охрана, можно напасть, захватить самолет... Трудность главная — бегство из лагеря. Вся террито­рия с вышек простреливалась. Ров, колючая проволо­ка с током высокого напряжения... Решили делать под­коп.

Краткость рассказа не позволяет подробно описать эту дерзость. Прямо из барака, стоявшего на сваях, ре­шили прорыть тоннель под ограду. Рыли ложками, мис­ками. Землю выносили и ровным слоем рассыпали под полом барака. Работали ночью, наблюдая в щелку за часовым. Из детских рубашек, подобранных у барака, нарвали ленты. Веревкой, привязанной к ноге «забой­щика», подавали сигнал опасности. Чтобы землей не запачкать одежду и не выдать себя, в нору лазали нагишом. Сил хватало на пять-шесть минут.

Подкоп достигал уже линии ограждения, когда ох­ране кто-то донес о близком побеге.

Изуверскими пытками началось выявление зачинщиков. Среди них оказался Михаил Девятаев. Изби­ение железными прутьями, истязание в карцере жаж­дой и жаром железной печки... Неизбежный расстрел казался уже желанным. Но агонию трех, уже еле дер­жавшихся на ногах узников изуверски решили прод­лить. Сковав их цепью, отправили в Заксенхаузен, в самый страшный из лагерей. Все, что было до этого, представлялось теперь преддверием ада. Адом был Зак­сенхаузен. Уделом сюда прибывших была только смерть — от истощения, от побоев, от страшной ску­ченности, которую по мере прибытия новых жертв раз­режал крематорий. Пленники тут разделялись на «смерт­ников» и «штрафников». Шансов выжить у тех и дру­гих практически не было. Но «смертники» к смерти стояли ближе.

«В бараке санобработки парикмахер, снимавший машинкой мою шевелюру, тихо спросил:

— За что попал?

— Подкоп.

— Это расстрел...

За минуту до этого разговора тут, в санитарном ба­раке, у всех на глазах охранник лопатой убил чело­века за то, что тот осмелился закурить. Труп лежал у стены. Не знаю уж, чем я понравился старику парик­махеру, такому же узнику, как и все, но он вдруг ска­зал:

— Бирку уже получил?.. Давай! Давай скорее!..

Мало что понимая, я отдал железку с продавлен­ным номером. Оглянувшись, старик нагнулся к убито­му и тут же сунул мне в руку новую бирку с номером 104533.

— Запомни, теперь ты другой человек, не «смерт­ник» — «штрафник». Фамилия — на бумажке.

Так летчик Михаил Девятаев стал Григорием Сте­пановичем Никитенко — учителем из Дарницы.

«Как выжил — не знаю. В бараке девятьсот чело­век — нары в три этажа. Каждый из узников в полной власти капо, эсэсовцев, коменданта. Могут избить, изу­вечить, убить... 200 граммов хлеба, кружка баланды и три картофелины — вся еда на день... Работа — изну­рительно тяжкая или одуряюще бессмысленная... Бо­лее тысячи скелетов, обтянутых кожей, в четыре утра выстраивали  на  ветреном плацу. Каждый стремился протиснуться в середину этого скопища — там теплее и один поддерживает другого, легче стоять. Кто-то упал. Ну, значит, отмучился. Ежедневно повозка, за­пряженная людьми, увозила трупы туда, где дымила труба. И каждый думал: завтра и моя очередь. Заби­раясь ночью на нары, я размышлял: друзья летают, бьют фашистов. Матери, наверное, написали: «Пропал без вести». А я не пропал. Я еще жив, я еще побо­рюсь».

К концу 44-го года фашисты стали испытывать ост­рую нужду в рабочей силе. Узников Заксенхаузена ос­мотрели врачи и, как видно, нашли, что часть до пре­дела истощенных людей пригодна к работе в каких-то иных местах.

15 ноября полтысячи пленных загнали в вагоны. Везли куда-то три дня. Когда вагоны открыли, более половины людей были мертвыми.

«Учитель Никитенко Григорий» оказался среди тех, кого построили перед комендантом нового лагеря. Тот сказал: «О побеге не помышляйте. Отсюда никто не убегал и не убежит».

 

Узники сразу поняли, что находятся близко от мо­ря — летали чайки, сырой ветер пронизывал до костей, заставлял сбиваться в тесные кучи. С умерших сни­мали робы — подшивали к своей одежде подкладку.

И было ясно: лагерь находится около важной во­енной базы. В неделю раз, вечерами, в небо с ревом, оставляя полосы света, улетали ракеты. Где-то вблизи располагался аэродром.

Три с половиной тысячи пленных каждое утро па плацу, ежась от ветра, получали наряд на работу. В порту выгружали уголь, цемент, ремонтировали до­роги, засыпали воронки от бомб. Большая группа лю­дей извлекала из земли и строений невзорвавшиеся бомбы. Сами немцы называли группу «командой смерт­ников». Но кто из пленных страшился смерти! Именно в эту команду всем хотелось попасть. Причина была простая: во время смертельно опасной работы разжи­вались едой — хлебом, картошкой, иногда колбасой. Голодная смерть «смертникам» не грозила, даже то­варищам кое-что припасали.

Самой недобычливой была аэродромная команда. На летном поле — ни картошки, ни какого-нибудь корешка, ни беленной дождями кости, от которой, если долго держать в кипятке, получается заглушающий го­лод отвар. И работа на летном поле самая тяжкая: засыпать воронки, носить замес из цемента. Но именно в эту команду стремился все время попасть «учитель из Дарницы». «Рев самолетов, их вид, их близость с громадной силой всколыхнули мысль о побеге».

Все, кто работал тут, понимали: пленным пути с этой базы не будет, всех уничтожат. И потому пыта­лись бежать. Один отчаянный югослав затаился па островном озере. «Поймали. В назидание всем поста­вили перед строем и спустили овчарок. Чтобы загрыз­ли не сразу — шею обмотали брезентом. Я видел мно­го всего, но более страшной картины не помню».

Лагерь военнопленных у Пенемюнде мало чем от­личался от Заксенхаузена. Жизнь человека не стави­лась ни во что. Но жажда жизни не покидала людей. Одни уцелеть хотели любою ценой. Другие, тайно под­держивая друг друга, выживали, не теряя человечес­кого достоинства. Постепенно «учитель из Дарницы» нащупал таких людей. В мимолетных разговорах обронил осторожно мысль о побеге, сказав, что есть сре­ди пленных опытный летчик.

Слово «летчик» было доверено четверым: Владими­ру Соколову, Ивану Кривоногову, Михаилу Лупову и Федору Фатых. Имя летчика долго держалось в секре­те. «А когда я, поверив в товарищей, сказал: «лет­чик — я», то увидел разочарование. Изможденным, обессиленным людям летчик представлялся сильным большим человеком. А перед ними стоял такой же, как все, доходяга. Но я говорил о побеге так горячо и так убежденно — поверили: можем взлететь».

Работая на аэродроме, теперь примечали все под­робности его жизни: когда заправляются самолеты, ког­да команды уходят обедать, какая машина удобней стоит для захвата. Остановили внимание на двухмотор­ном «Хейнкеле-111». Он чаще других летал. Его сразу после посадки готовили к новому вылету. Возле него не однажды чисто одетые люди в штатском поздрав­ляли пилота — удавались, как видно, какие-то важ­ные испытания. «Я прикидывал план захвата машины, рулежки, взлета под горку в сторону моря. Но сумею ли запустить, сумею ли справиться с двухмоторной ма­шиной?  Во что бы то ни стало надо было увидеть приборы в кабине, понять, как, что, в какой последо­вательности надо включать — в решительный момент счет времени будет идти на секунды».

Во время аэродромных работ команду сопровождали охранники (вахтманы). Один был зверем, другой —  1 старичок, побывавший в русском плену еще в первую мировую войну, — знал русский язык и относился к пленным с явным сочувствием. В его дежурство «учи­тель из Дарницы» не упускал случая заглянуть на самолетную свалку и там впивался глазами в приборные доски  «Хейнкеля-111».  Экипаж тяжелого двухмотор­ного бомбардировщика,  с которым до этого Михаил Девятаев встречался лишь в воздухе, состоял из шести человек. Беглецам предстояло поднять его силами од­ного изможденного узника. «Главное: запустить, выру­лить и взлететь... Случай помог проследить операции запуска. Однажды мы расчищали снег у капонира, где стоял такой же, как «наш», «хейнкель». С вала я ви­дел в кабине пилота. И он заметил мое любопытство. С усмешкою на лице — смотри,  мол, русский зевака, как легко настоящие люди справляются с этой маши­ной, — пилот демонстративно стал показывать запуск. Подвезли, подключили тележку с аккумуляторами. Пи­лот показал палец и отпустил его прямо перед собой. Потом пилот для меня специально поднял ногу на уро­вень плеч и опустил — заработал один мотор. Сле­дом — второй. Пилот в кабине захохотал. Я тоже еле сдерживал ликование — все фазы запуска «хейнкеля» были ясны».

Заговорщики  стали  теперь  обсуждать   детальный план захвата машины. Заучено было: кто ликвидиру­ет вахтмана, кто расчехляет моторы, кто снимет струб­цинки с закрылков... «Степень риска все понимали: мо­жет поднять тревогу охрана; может неожиданно кто-нибудь  появиться у самолета;  машина  окажется без горючего;  не запустим моторы; могут, быстро хватив­шись, загородить полосу взлета;  могут вслед послать истребителей;  могут возникнуть и непредвиденные осложнения. Сам я мысленно думал: шансы — один из ста. Но отступать  мы уже не могли. Мы уже сжились с мыслью: «В обед хлебаем баланду, а ужинаем дома, среди своих» — и самолет уже называли не иначе как «наш «хейнкель».

Теперь без ошибки надо было выбирать день. Он должен быть облачным, чтобы сразу скрыться от истре­бителей. Небезразлично, кто будет охранником. Эсэ­совца план предусматривал ликвидировать, старика-вахтмана — связать.

Между тем жизнь на острове Узедом текла преж­ним руслом. Часто взлетали ракеты, чаще, чем прежде, прорывались к базе английские самолеты. Собак-овча­рок из охраны забрали, их теперь натаскивали для борь­бы с танками. Но режим строгости не уменьшился. Про­винность пленных каралась смертью, причем в машине уничтожения людей был изощренный прием: обречен­ному оставляли «десять дней жизни». В эти дни его избивали, лишали пищи, охрана с ним делала что хо­тела. Десять дней агонии никто не выдерживал. К «де­сяти дням жизни» приговорен был земляк Девятаева татарин Федор Фатых. «Вернувшись однажды с работы, я застал его умирающим. Протянув пайку хлеба, Фе­дор  сказал:  «Миша, возьми  подкрепись. Я  верю:  вы улетите». Ночью он умер.

А через несколько дней приговор «десять дней жиз­ни» получил и учитель из Дарницы Никитенко. «Сдали нервы, сцепился с бандитом и циником по кличке Кос­тя-моряк. Комендант лагеря в моих действиях усмотрел «политический акт», и все услышали: «десять дней жиз­ни!» В тот же вечер приговоренного жестоко избила охрана, которой помогал еще Костя с дружками. «Мои друзья сделали все, что могли: прятали меня в прачеч­ной, в момент построения становились так, чтобы не все удары меня достигали, восполняли отнятые пайки хлеба. Но десять дней я бы не протянул. 7 февраля решили: побег завтра или никогда».

День 8 февраля 1945 года начался на острове как обычно. «Ночью взлетали ракеты. Я не мог заснуть от рева и от крайнего возбуждения. Рано утром до по­строения я сказал Соколову Володе, возглавлявшему аэродромную команду: «Сегодня! И где хочешь достань сигареты. Смертельно хочу курить». Володя снял с се­бя свитер и выменял на него у француза пять сига­рет».

Построение... Отбор команд. Задача Соколова: сде­лать так, чтобы в аэродромную группу попало сегодня не более десяти человек, чтобы все были советскими и обязательно все посвященные в планы побега. Все уда­лось. Засыпали воронки от бомб. Охранником был эсэсо­вец. Обычно он требовал, чтобы в обед в капонире, где было затишье, для него разводили костер. Работу по­вели так, чтобы к 12 часам оказаться у нужного капо­нира.

«В 12 ноль-ноль техники от самолетов потянулись в столовую. Вот горит уже костер в капонире, и ры­жий вахтман, поставив винтовку между колен, греет над огнем руки. До «нашего «хейнкеля» двести шагов. Толкаю Володю: «Медлить нельзя!» А он вдруг зако­лебался: «Может, завтра?» Я показал кулак и крепко сжатые зубы.

Решительным оказался Иван Кривоногов. Удар же­лезякою сзади — и вахтман валится прямо в костер. Смотрю на ребят. Из нас только четверо знают, в чем дело. У шести остальных на лицах неописуемый ужас: убийство вахтмана — это виселица. В двух словах объ­ясняю, в чем дело, и вижу: смертельный испуг сме­няет решимость действовать.

С этой минуты пути к прежнему у десяти человек уже не было — гибель или свобода. Стрелки на часах, взятых у вахтмана из кармана, показывали 12 часов 15 минут. Действовать! Дорога каждая секунда.

Самый высокий Петр Кутергин надевает шинель охранника, шапочку с козырьком. С винтовкой он по­ведет «пленных» в направлении самолета. «Но, не те­ряя времени, я и Володя Соколов были уже у «хейн­келя». У хвостовой двери ударом заранее припасенного стержня пробиваю дыру. Просовываю руку, изнутри открываю запор.

Внутренность «хейнкеля» мне, привыкшему к тес­ной кабине истребителя, показалась ангаром. Сделав ребятам знак: «в самолет!», спешу забраться в кресло пилота. Парашютное гнездо пусто, и я сижу в нем, как тощий котенок. На лицах расположившихся сзади — лихорадочное напряжение: скорее!

Владимир Соколов и Иван Кривоногов расчехляют моторы, снимают с закрылков струбцинки... Ключ за­жигания на месте. Теперь скорее тележку с аккумуля­торами. Подключается кабель. Стрелки сразу качну­лись. Поворот ключа, движение ноги — и один мотор оживает. Еще минута — закрутились винты другого мотора. Прибавляется газ. Оба мотора ревут. С боко­вой стоянки «хейнкель» рулит на взлетную полосу. Никакой заметной тревоги на летном поле не видно — все привыкли: «Густав Антон» летает много и часто. Пожалуй, только дежурный с флажками на старте в некотором замешательстве — о взлете ему не сооб­щали.

«Точка старта. Достиг ее с громадным напряжени­ем сил — самолетом с двумя винтами управлять с не­привычки сложнее, чем истребителем. Но все в поряд­ке. Показания главных приборов, кажется, понимаю. Газ... Самолет понесся по наклонной линии к морю. Полный газ... Должен быть взлет, но «хейнкель» поче­му-то бежит, не взлетая, хвост от бетона не отрывает­ся… В последний момент почти у моря резко торможу и делаю разворот без надежды, что самолет уцелеет. Мрак... Подумал, что загорелись. Но это была только пыль. Когда она чуть улеглась, увидел круги от вин­тов. Целы! Но за спиной паника — крики, удары при­кладом в спину: «Мишка, почему не взлетаем?!!»

И оживает аэродром — все, кто был на поле, бегут к самолету. Выбегают летчики и механики из столовой. Даю газ. Разметаю всех, кто приблизился к полосе. Разворот у линии старта. И снова газ... В воспален­ном мозгу искрой вспыхнуло слово «триммер». Трим­мер — подвижная, с ладонь шириною плоскость на ру­лях высоты. Наверное, летчик оставил ее в положении «посадка». Но как в три-четыре секунды найти меха­низм управления триммером? Изо всех сил жму от се­бя ручку — оторвать хвост от земли. Кричу что есть силы ребятам: «Помогайте!» Втроем наваливаемся на рычаг, и «хейнкель» почти у самой воды отрывается от бетона... Летим!!!»

Управление триммером отыскалось, когда самолет, нырнув в облака, стал набирать высоту, И сразу ма­шина стала послушной и легкой. «В этот момент я по­чувствовал: спасены! И подумал: что там творится сей­час на базе! Посмотрел на часы. Было 12 часов 36 ми­нут — все уместилось в двадцать одну минуту».

Летели на север над морем, понимали: над сушей будут перехвачены истребителями. Потом летели над морем па юго-восток. Внизу увидели караван кораб­лей. И увидели самолеты, его охранявшие. Один «мессершмитт» отвернул и рядом с «хейнкелем» сделал пет­лю. «Я видел недоуменный взгляд летчика; мы летели с выпущенными шасси»ысота была около двух тысяч метров. От холода и громадного пережитого возбуждения пилот и его пас­сажиры в полосатой одежде не попадали зуб на зуб. Но радость переполнила сердце: «Я крикнул: «Ребя­та, горючего в баках — хоть до Москвы!» Всем захо­телось прямо до Москвы и лететь. Но я понимал: та­кой полет невозможен — станем добычей своих ист­ребителей и зениток».

Когда показалась земля, беглецы поняли: скоро уви­дят линию фронта. «В лагере каким-то образом все военные новости становились известными без опозда­ний. Уже после войны я узнал: в прачечной лагеря в груде грязной одежды хранился приемник. Кто и как в тех страшных условиях мог его пронести, для меня до сих пор остается загадкой».

О приближении фронта догадались по бесконечным обозам, по колоннам машин и танков. И вот показа­лись дымы, вспышки разрывов... Опять колонны лю­дей и машин. Но теперь при виде летящего «хейнкеля» люди с дороги бегут и ложатся. «Наши!» Эту ра­дость неожиданно подкрепил плотный зенитный огонь. Два снаряда «хейнкель» настигли. Слышу крик: «Ра­нены!» И вижу, дымится правый мотор. Резко бросаю самолет в боковое скольжение. Дым исчезает. Но на­до садиться. Садиться немедленно. Внизу раскисшая, в пятнах снега земля: дорога, опушка леса, и за ней — приемлемо ровное поле. Резко снижаюсь. Неубранные шасси в земле увязнут. Надо их срезать в момент по­садки скольжением в сторону...»

 

Артиллеристы 61-й армии с дороги, ведущей к ли­нии фронта, видели, как на поле, подломив колеса, юзом сел «хейнкель». Опушкой, опасаясь стрельбы, сол­даты бросились к самолету.

«А мы в «хейнкеле» не вполне уверены были, что сели среди своих. Плексигласовый нос самолета был поврежден. В кабину набился снег с грязью. Я вы­брался кое-как... Тишина. Винты погнуты, от моторов поднимается пар. «Хейнкель», пропахавший по полю глубокую борозду, казался сейчас неуклюжим толстым китом, лежащим на животе. Не верилось, что два ча­са назад машина стояла на секретнейшей базе фаши­стов».

Первое, что предприняли  прилетевшие, — попытались скрыться в лесу. Захватив винтовку убитого вахтмана и пулемет с «хейнкеля», поддерживая раненых, они пробежали сотню шагов по полю, но повернули назад — сил не было. Приготовив оружие в самолете, решили выждать, что будет.

«На обороте полетной карты я написал, кто мы, от­куда бежали, где до войны жили. Перечислил фамилии: Михаил Девятаев, Иван Кривоногов, Владимир Соко­лов, Владимир Немченко, Федор Адамов, Иван Олейник, Михаил Емец, Петр Кутергип, Николай Урбанович, Дмитрий Сердюков».

— Фрицы! Хенде хох! Сдавайтесь, иначе пальнем из пушки! — послышались крики с опушки леса.

Для сидевших в самолете это были очень дорогие слова.

— Мы не фрицы! Мы свои, братцы! Из плена! Свои!

Люди с автоматами, в полушубках, подбежав к са­молету, были ошеломлены. Десять скелетов в полоса­той одежде, обутые в деревянные башмаки, забрызган­ные кровью и грязью, плакали, повторяя одно только слово: «Братцы, братцы...»

В расположение артиллерийского дивизиона их по­несли на руках, как детей, — каждый весил менее сорока килограммов.

Было это 8 февраля 1945 года.

Сорок лет — немалое время. Из десяти дерзких и смелых людей время лишь двоих пощадило — Миха­ила Петровича Девятаева и живущего сейчас в Горь­ком Ивана Павловича Кривоногова. Два волгаря встре­чаются иногда, вспоминают...

Жизнь Девятаева после войны была накрепко свя­зана с Волгой. Испытывал тут сейчас привычную всем «Ракету», водил между волжскими городами несколь­ко лет «Метеор». Сейчас на пенсии. Но бодрый — во­дит автомобиль и, кажется, мог бы и самолет. Шесть­десят семь человеку. Окружен внуками. Два сына — врачи, дочь — музыкант. Выросли дети неизбалованными. Всего в жизни достигли трудолюбием и упорством так же, как и их отец, пятьдесят лет назад босиком появившийся тут, в Казани.

В мордовском его Торбееве сейчас музей. Главные экспонаты в нем: летный шлем, лагерная полосатая ро­ба,  фотографии  земляка,  фотографии самолета. Лагерную одежду вместе с деревянными башмаками я долго хранил в узелке. Но стало тесновато в кварти­ре — отвез матери. Она хранила».

Не тянуло ли бывшего узника побывать в Пенемюнде? «Тянуло! И очень обрадовался, когда правитель­ство ГДР пригласило меня вместе с семьей погостить... Все показал сыновьям: где были наши бараки, откуда пускались ракеты, где стоял самолет. Прошел с сы­новьями весь путь по рулежной дорожке и взлетной полосе к морю. Что сказал им тогда?.. Сказал, что на этом, окруженном морем, клочке земли постоянно ду­мал о Родине и это давало мне силы. Сказал еще: из любого, даже самого трудного положения в жизни есть выход. Главное — не отчаиваться, не потерять в себе человека».

 

1985 г.                                                                                                  




© Copyright
Сайт Марины Турсиной "Мы победили", 2010-2011
Все права защищены. При перепубликации материалов активная ссылка на сайт обязательна.